В. Алымов.

Диспут.

- Смотри! Вот они, - сказала жена, крепко сжимая мою руку.

И я невольно замедлил шаги. На вокзальной площади, у самой остановки автобуса кружилась стайка причудливо одетых девушек. Но это был не обычный молодёжный кружок, собравшийся в память только погибшего Виктора Цоя. Оттуда за версту разило восточной кухней. Сгущался сумрачный августовский вечер на исходе Успенского поста, и я подумал, что можно будет незаметно пройти мимо. Однако жена снова стиснула мою руку:

- Смотри! Вон Настёна. Ну, неужели ты не поговоришь с ней? Ведь ты же священник!

- Ну, в общем-то, это – прерогатива настоятеля, - вяло отозвался я.

Я был ещё совсем молодым священником и вовсе не стремился лезть на рожон. Но жена так крепко сжимала мою руку, что становилось ясно: очередного малодушия она мне не простит.

И мы остановились возле танцующих, дополнив число немногих зевак, которых всегда хватает возле вокзала. Надо сказать, что я не сразу узнал Настёну, ещё недавно певшую у нас в церковном хоре. Теперь она была в каком-то уродливом покрывале, с бубном в руках и напоминала цыганку. Она увлечённо изображала нечто вроде танца живота, ритмично встряхивая бубном и подпевая:

- Харе Кришна, харе Кришна, Кришна, Кришна, харе харе!

Харе Рама, харе Рама, Рама, Рама, харе харе!

- Настя! – позвал я и с досадой почувствовал, как предательски дрогнул голос.

Она остановилась, с недоумением пробегая глазами по окружающим лицам:

- …харе харе, ой, здравствуйте!

Никакого даже смущения я в ней не заметил и снова ощутил себя в глупом положении человека, которому нечего сказать:

- Что же ты, Настя, больше не заходишь? Я понимаю, тебе здесь интересней; но ведь и мы не чужие.

- Так ведь агитировать начнёте? – полувопросительно улыбнулась Настёна.

- Разве я похож на агитатора?

Однако жена не дала мне удержать уважительную дистанцию:

- Настёна! Ну на кого ты похожа! Ходишь в какой-то крашенной марле! И босиком, как нищенка! Это в нашем-то климате!

- Но матушка! – удивилась новообращённая кришнаитка. – Сари носят миллионы верных дочерей Бога. А босиком здесь ходил даже Лев Толстой.

- Не говоря уже о православных святых, - добавил мужской голос.

Я и не заметил, как он подошёл – молодой человек со слащавой улыбкой и некоторым брюшком, одетый также причудливо, но в сандалиях и с посохом в руке. Ясно было, что это и есть пастырь танцующих овечек, поэтому я отвечал ему вежливо, но сухо:

- Простите, но я разговариваю со своей знакомой. А с вами я вовсе даже не знаком.

- Ну, так позвольте представиться, батюшка! - с ещё более фальшивой улыбкой произнёс он, плавно повышая голос, и во всеуслышание продолжал: - Мы здесь представляем Международное общество Сознания Кришны, основанное в 1966 году Шри Шримадом Бхактиведантой Свами Прабхупадой.

- С вами кто? – не поняла жена.

- Свами – это монашеский титул, полученный Прабхупадой в 1954 году, а Бхактиведанта – это титул Гаудия Миссии, - снисходительно объяснил молодой человек. – Меня же вы можете называть просто «брахманом».

- Я отец Фёдор из храма Успения Божьей Матери, - сухо представился я, с ужасом замечая, что толпа зевак возросла как минимум вдвое.

- Дело в том, - обратился к ним «брахман», что ещё в прошлом 1989 году мы зарегистрированы Совмином СССР, следовательно, представляем собой такую же законную религию, как христианство.

Невольно втянутый в диспут, я вынужден был возразить:

- Равенство перед законом – это ещё не всё. Россия – традиционно христианская страна. А вы являетесь ответвлением индуизма, то есть давно отвергнутого здесь язычества. В позапрошлом году мы праздновали тысячелетие Крещения Руси. Следовательно, вы со своими шаманскими бубнами опоздали ровно на тысячу лет. Вы исповедуете идолов, последний из которых, уплыл вниз по Днепру…

- Вы заблуждаетесь, отче, - самодовольно перебил меня «брахман». – Мы не какие-то шаманы. Мы исповедуем религию вибрации трансцендентного слова. Ибо слово – источник творения. Это признаётся и Библией. В Евангелии от Иоанна сказано: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». То же самое говорится в нашей ведической литературе. И ещё там сказано, что раз Бог – Абсолютная Истина, то нет различия между Богом, его энергиями и его словом. Всё относящееся к Богу также является Богом. Поэтому, когда мы поём святое имя Бога, среди нас присутствует сам Бог.

- Но это же ересь! – не выдержал я. – Эта ересь называется «имяславие» и она осуждена.

- На каком Соборе, батюшка? – ехидно переспросил «брахман». – Вот вы молчите, потому что имяславие появилось уже после эпохи Вселенских Соборов у святого Григория Паламы и Антония Булатовича. И появилось не где-нибудь, а на святом Афоне, в сердце православия. Осуждения не было, а просто пригнали войска и взяли монастырь приступом. Молящихся монахов поливали ледяной водой из пожарных шлангов. Сотни из них были избиты, схвачены и сосланы. Очень некрасивая история. Потом пришлось долго извиняться.

У меня глаза полезли на лоб:

- Откуда ты всё это можешь знать? Мальчишка! Это был богословский спор об Иисусовой молитве. Имя Бога – Иисус, а вы воспеваете Кришну!

- У Бога много имён, которые можно воспевать с одинаковым результатом на различных языках и в разных странах, - объявил «брахман». – Кришна – это только одно из древних имён Бога. Другое имя – Рама. Третье – Иисус…

- Вот потому и нельзя обоготворять имя, что всё это – человеческие выдумки! Божественная сущность безымянна. Она выше всякого имени!

- Да, можно сказать, что у Бога нет имени, но Ему даются имена соответствующие Его действиям, - с лёгкостью согласился «брахман». – Почему мы поём имя «Кришна»? Потому что «Кришна» означает «всепривлекающий». Бог привлекает нас всех, как своих сыновей и дочерей. И не случайно мы обращаемся к Нему со словами «Отче наш». Это хорошая мантра. Если «в начале было слово», значит, трансцендентный звук существовал до творения. Когда мы воспеваем «харе Кришна», мы связываемся с трансцендентным звуком, очищаемся им и сами становимся трансцендентными. Поэтому «харе Кришна» тоже хорошая мантра. И – более древняя, чем «Отче наш».

Я не успел оглянуться, как уже весь был опутан чужеродными понятиями и втиснут в лоно чужеродной религии. А «брахман» слащаво улыбался и поучительно проповедовал:

- Наше движение Сознания Кришны не стремится сделать христиан индусами. Не это наша задача. Наша единственная задача – установить непосредственную связь человека с Богом и тем приобщиться к Его бесконечной любви и блаженству.

- Ну, это уже какой-то супер-экуменизм! – попробовал вставить я.

Однако из толпы на меня зашикали, и я понял, что проиграл. Удаляться пришлось с достоинством, молча.

- Не расстраивайся! – утешала меня жена. – Ты ведь первый раз участвуешь в диспуте, а он это делает ежедневно.

- Угораздило же меня ввязаться! И всё из-за тебя! Он меня ударил ниже пояса, когда вдруг вспомнил Афонскую смуту. Это была трагическая страница. Её нельзя поминать вот так всуе.

- А что, действительно брали Афон приступом?

- Ну да. Потому что монахов-имяславцев возглавлял тогда Антоний Булатович (кстати, ученик Иоанна Кронштадского), а имяборцев - Антоний Храповицкий.

- Этот карловчанин что-ли?

- Тогда ещё не было карловчан. Это же 1913 год. Но он уже тогда был изрядным интриганом и натравил на афонских монахов правительственный Синод…

В это время позади нас послышалось шлёпанье босых ног:

- Батюшка! Матушка! Вы не обижайтесь. Он как начнёт говорить, так уже не может закончить.

- Настёна! – обрадовалась жена, - А помнишь, как ты пела «В рождестве девство сохранила еси…»

- «…во успении мира не оставила еси»,¹ - подхватила девушка. – Конечно, помню!

Я внимательно посмотрел на неё:

- Ты скажи мне Настя, просто по-человечески: может, мы тебя обидели чем? Ведь вы же сами говорите, что и та мантра хороша и эта православная не плоха. Значит, разницы нет?

- Разница есть, - тихо, как бы с сожалением, отвечала девушка.

- Конечно, есть! – с жаром подхватила жена. – Я читала, что ваши мантры разрушают психику. Ваши посты истощают организм. Ваша тоталитарная секта зомбирует девушек и заставляют их участвовать в блудном грехе. В состоянии наркотического опьянения вас…

- Да что вы! Откуда вы это взяли? – с ужасом перебила Настя. – Наркотики у нас запрещены, как и алкоголь. Никто не курит. У нас очень крепкие семьи, а блуд считается тяжёлым грехом. Едим мы, в основном, молочные продукты, овощи и фрукты, а также бобовые. И эту же пищу подносим Богу. Наша литургия очень красивая. А наше причащение - «прасад» - реально удлиняет жизнь. Но главное не это…

- А что?

- Вы только не обижайтесь, но у нас действительно божественная жизнь, а у вас –мёртвый обряд. Да, поют очень красиво на семь гласов. Но что – никто не понимает. Сказать можно только: «Грешна, батюшка». В ответ всегда: «Кайся и молись». Дьякон отбубнит и все идут домой. А дома-то и нет. Люди гнездятся на руинах. И каждый умирает в одиночку. И всем на всех наплевать. Разве так должны жить дети Божьи?

- Но, Настёна! Мы не можем каждого вести за руку!

- А вот у нас ведут! У нас действительно живая община. Живём, хоть и бедно, но в любви. Друг друга не бросаем. Помогаем, чем только можем. Вместе воспитываем детей. И всё это в постоянном присутствии Бога. Ведь те, кто живёт с любовью, приобщаются к сознанию Божества. Поэтому вы извините, но я должна бежать назад сейчас. Ведь они меня любят и беспокоятся обо мне. Прощайте!

В своих развевающихся одеждах она растаяла во тьме бесшумно, как мотылёк, летящий на манящий огонь. А мы долго смотрели ей вслед:

- Чем меньше община, тем теплее в ней отношения, - сказал я. – Если бы у меня было тридцать человек, я бы тоже успевал поговорить с каждым. Когда христианство состояло из маленьких общин, ему не страшны были никакие гонения. Но потом оно заключило альянс с государством и превратилось в административную сеть приходов. Россия заимствовала у дряхлой Византии эту мёртвую приходскую организацию, которая скреплялась извне. И сейчас, когда внешние скрепы рухнули, всё расползается…

Жена недоверчиво покачала головой:

- Неужели христианскую общину уже не возродить? Ведь были же попытки. Помнишь общину Пореша и Огородникова в деревне Редкино? А Сретенское братство? Почему его разогнали?

- Потому что организаторы оказались диссидентами и политиканами. Вернее показались такими наверху. Там, наверху, не терпят никакой инициативы снизу. Только административную вертикаль.

- Но ведь не все же низовые организаторы – политиканы!

- Все. Если они активные, неравнодушные люди, они видят, куда всё катится, и пытаются сопротивляться. Только всё это без толку. Социализм уже при последнем издыхании. Поэтому и о Настёне я не особенно беспокоюсь. Скоро молодёжи будет не до духовных исканий. Прокормиться бы как-нибудь.

- Ты опять за своё? «Страна будет разрушена» и всё такое…

- Она уже разрушена. Мы проиграли в «холодной войне». Мы разбитое в войне государство и делать с нами будут всё, что захотят. Но самое страшное пока ещё даже на ум не ложится: это неизбежная деградация. Никакого «православного возрождения» не будет. Об этом только говорят для виду, а сами готовят развал. Настя права: народ здесь обречён доживать свой век на руинах. И это мы выбраны следить за тем, чтобы он пасся молча. Только для того нас ещё и терпят. Наравне со всякими «Сознаниями Кришны», которые способны обработать народ ещё лучше. Но они не подчиняются Москве, а мы – «послушники его святейшества».

- Ну, хватит пророчествовать! Я не поняла, что там произошло на Афоне? Действительно поливали молящихся монахов из пожарной кишки?

- Даже из двух, в продолжение целого часа. А потом пьяных осатаневших солдат бросили на иноков по команде «бей штыками и прикладами». И те били без всякой пощады, кололи и скидывали избитых по мокрым лестницам с четвёртого этажа. Потом всех израненных, изувеченных набили в трюм парохода «Херсон» и отправили в одесскую тюрьму. Причём, даже к причастию не допускали, и умерших по дороге запретили отпевать. А через год всех милостиво простили и признали, что они, в общем, не отступили от православия.

- Тогда зачем же…

- А это типичный «московский стиль» руководства: сначала напугать всех до смерти, а потом смилостивиться. Точно так же потом поступил Сталин: сначала всех пересажал, а потом велел избрать патриарха Сергия. И уж тот кадил ему кадил – со всех сторон. Точно так же и с нами сейчас поступают. Все эти Сознания Кришны – до поры до времени. Мол, посмотрите, что вы без нас можете – да ничего! Но потом, конечно, Москва смилуется и назначит нас новой КПСС, так что кончится всё каким-нибудь православным комсомолом.

- Да ты просто смеёшься надо мной!

- Поживёшь, матушка – сама увидишь.

В наше время, чтобы быть пророком, надо просто предсказывать худший из вариантов. Уже тогда всё отчётливо чувствовалось, ибо носилось в воздухе. На следующий год страна была разодрана в клочья, а потом обрушился на неё добивающий удар реформы, бессмысленной и беспощадной. Снова заплясали на вокзальной площади оборванные фигуры, но уже не кришнаитов, а безработных, выпрашивающих милостыню у проезжих пассажиров.

Тогда же, весной 1992 года, я в последний раз видел нашего «брахмана». Он пробежал мимо в мартовской пурге, глубоко надвинув на глаза ушанку, словно стараясь ускользнуть незамеченным. Впоследствии рассказывали, что он уехал куда-то на юго-восток, чуть ли не в Индию. Настёну он с собой не взял. Она устроилась работать в привокзальный ларёк, продаёт пиво и сигареты, иногда заходит к нам в храм, чтобы поставить свечку. По нынешним меркам она вполне вернулась в лоно православия.

Недавно приезжал к нам главный комиссар митрополита Константин Душенов и вещал, что все подобные православные будут спасены по одному только факту крещения в Русской Церкви. А западные, как бы не старались исполнять заповеди, пойдут в геенну огненную. Матушка вполне согласилась с этой новой доктриной, а мы с отцом настоятелем благоразумно промолчали. Ибо не наше дело судить о таких вещах, а это – прерогатива владыки.