В. Алымов.

Благотворительность и Евхаристия.

Цель этой статьи – рассмотреть взаимосвязь благотворительности и Евхаристии, которая на первый взгляд совсем не очевидна.

В самом деле: благотворительностью мы называем бескорыстную помощь в отношении нуждающимся. А Евхаристия это церковное таинство, более известное у нас, как причащение или приобщение (ко Христу).

Евхаристия – слово греческое и буквально означает «благодарение». Почему именно «благодарение» - это становится ясным, когда мы вспоминаем историю появления таинства:

Христос «взял хлеб, возблагодарил, преломил и подал…»¹ со словами:

«примите, ядите: сие есть Тело Мое. И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из неё все; ибо сие есть Кровь Моя…»²

В Евангелии от Иоанна имеется ещё и дополнительное разъяснение:

«Аз есмь хлеб жизни…

Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день;

Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие;

Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне и Я в нём…»³

Я цитирую выборочно, а на самом деле текст гораздо более подробный – чтобы никто не вздумал перетолковать его и потом говорить, как протестанты, что это, мол, только метафора, аллегория и т.д. В отличие от них Православная Церковь изначально понимала Евхаристию, как таинственное приобщение к Плоти и Крови Христовой, следовательно, как начало обожения.

Тому есть ещё один надёжный свидетель, причём, свидетельство его – даже более древнее, чем свидетельство Евангелия. Апостол Павел в своём 1-м послании к Коринфянам дважды упоминает о совершении Евхаристии, а послание это относится к 55 году. В Коринфской христианской общине тогда кипели споры и партийные раздоры. И вот апостол Павел, вразумляя Коринфян, напоминает им:

«Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение Крови Христовой? Хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение Тела Христова? Один хлеб и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба»⁴

Чаша и хлеб здесь имеются в виду евхаристические, то есть уже ставшие Кровью и Телом Христовыми. Павел говорит о том, что после причащения каждый верующий оказывается приобщён к этой святыне и все они также составляют Тело Христово. Церковь и есть такое «Тело Его»,⁵ которое состоит из причастников и строится таинством Евхаристии.

И далее – самое интересное: апостол Павел частично описывает, как совершалось в его время таинство Евхаристии. Это самое раннее описание из известных науке. Правда, в подробном описании не было нужды, так как и пишущий, и его адресаты причащались чуть ли не каждый день.⁶ Поэтому апостол в основном критикует недостатки, которые он заметил у Коринфян при совершении таинства. Но из этой критики мы и можем понять, как именно оно совершалось.

Скажем сразу, что Евхаристия в апостольские времена совершалась очень просто. В частных домах (храмов ещё не было). Участники сидели (или даже лежали, как на Тайной вечере). А величественные литургии святителей Василия Великого и тем более – Иоанна Златоустого ещё не были написаны. Вместо них верующие совершали так называемую Агапу (άγάπάις) или Вечерню любви, которая была повторением Тайной вечери.

Итак, собирались обычно вечером. Приносили с собой булочки из домашнего теста (просфоры), домашнее вино, пшеничную кашку с овощами, оливковое масло, творог, яйца. При этом, конечно, пели псалмы и гимны, слушали проповедь местного епископа. Но в целом это была совместная трапеза (трапеза Господня). В начале этой трапезы епископ освящал один из хлебов и причащал всех его частицами. А затем пускал по кругу чашу с освященным вином. И это была не символика, а реальное приобщение многих к единому Телу Христову, то есть постоянная актуализация Церкви. Ибо Евхаристия всегда одна и та же, как один и тот же Христос. Поэтому в апостольской Церкви она обозначалась идиомой «на то же самое». Поэтому апостол Павел напоминает, что преломляемый хлеб есть тот, который преломил Христос на Тайной вечере. И чаша, которую они благословляют, есть та самая чаша:

«Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьёте чашу сию, смерть Господа возвещаете, доколе Он придёт».⁷ То есть Евхаристия есть продолжающаяся до Второго пришествия Тайная вечеря Христа. Как тогда Он пребывал с учениками, так же Он пребывает с нами и в евхаристических дарах. Ибо «сие есть Тело Мое».

Теперь посмотрим, за что же апостол критиковал Коринфян.

Прежде всего, за то, что они разрушали у себя евхаристическое единство; разрушали его своими разделениями и своим эгоизмом:

«Ибо всякий поспешает прежде других есть свою пищу, так что иной бывает голоден, а иной упивается», - пишет апостол.⁸ То есть приносимые яства не распределяются между всеми, чтобы вкушать их сообща. Каждый ест то, что сам принёс. И поэтому социальные различия обнаруживаются самым вопиющим образом.

«Разве у вас нет домов, чтобы есть и пить? – обращается апостол Павел к зажиточным членам Церкви (то есть: если всё дело в еде, а не в общности, то могли бы оставаться и дома). – Ибо пренебрегаете Церковь Божию и унижаете неимущих».⁹ Ибо, если за евхаристической трапезой одни «упиваются», а другие остаются голодными, то это уже не «трапеза Господня», а нечто «недостойное». Отсюда известные слова апостола:

«Кто будет есть хлеб сей и пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови… Ибо кто ест и пьёт недостойно, тот ест и пьёт осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем».¹⁰

Сколько людей мучили себя из-за этих неправильно понятых ими слов! Не есть ли они те самые «недостойные» и не согрешают ли они, принимая участие в Евхаристии? Этот нелепый страх перед главным таинством Церкви с веками настолько усилился, что старались причащаться как можно реже. И, даже не смотря на то, что Православная Церковь специально соединила с таинством Евхаристии таинство Покаяния, в конце концов, стали причащаться один раз в году (после «очищающего говения»). То есть уже действительно каждый раз добровольно отпадали от Церкви, и, как действительно отпавшие, каждый раз заново присоединялись к Ней посредством специального таинства!

Межу тем, в подлинном греческом тексте сказано не о «недостойных», а о тех, «кто недостойно» (подобно только что раскритикованным коринфянам) ест и пьёт, не вспоминая о нуждах ближних. Именно так понимал это место свт. Иоанн Златоуст, восклицавший:

«Ты вкусил крови Господней – и даже брата своего не узнаёшь! Ты бесчестишь стол этот, не находя достойным разделить пищу с тем, кто сочтён достойным участвовать в Господней трапезе. Бог освободил тебя от всех твоих грехов и пригласил к трапезе, но даже тогда ты не стал более милосердным…»¹¹

И только при таком понимании это высказывание апостола находится в связи со всем разделом. Совершенно ясно, что все мы не достойны Причащения и оно совершается не по достоинству, а по благодати. Но апостол критикует коринфян не за то, что они недостойны святыни, а за то, что они ведут себя недостойным образом. То есть, не рассуждая об отданном за братьев Теле Христовом, удобно и обильно насыщается, и равнодушно смотрит на голодающих. И может унижать неимущих.

Это христиане? Да, к несчастью, это – христиане. И такая их еда и питие не останутся без последствий. Ведь они едят и пьют при Вечере Господней. Что же они пьют – чашу Нового Завета? Нет, они пьют «осуждение себе». Это не угроза апостола, а простое наблюдение: «Оттого многие из вас немощны и больны, и не мало умирает».¹² Ужасно? Нет, закономерно. Ведь речь идёт о Теле Господнем и недостойность поведения тоже сказывается телесным образом. Вместо того, чтобы стяжать «благодать в теле» (преподобный старец Силуан) индивидуалисты получают от Евхаристии только слабости и болезни. Выводы апостола Павла следующие:

Судите себя сами, чтобы не быть судимыми от Господа (речь идёт о таинстве покаяния) и «собираясь на вечерю, друг друга ждите. А если кто голоден, пусть ест дома, чтобы собираться вам не на осуждение».¹³

Читая эту 11-ю главу из 1-го послания к Коринфянам, мы обычно недоумеваем: Почему апостол так серьёзно относился к подобным «мелочам»? Покрывать женщине голову или нет? Вместе или по отдельности вкушать трапезу? Но для апостола и для всей изначальной Церкви это было очень важным. Не просто взять и преломить хлеб. Сначала должно было наступить соборное единение всех братьев. И только потом, шла вкруговую евхаристическая чаша. Нарушить этот порядок, значило нарушить весь смысл таинства. Поэтому зажиточный человек со своей едой должен был ждать, пока последний бедняк не придёт после своей тяжёлой дневной работы. А если ему трудно ждать – пусть ест дома. Но не разрушает единство Церкви. Ибо евхаристическая Вечеря – воплощение Церкви!

Итак, сделаем предварительные выводы:

1) В реальности есть только одна вневременная Литургия (она описана в 4-й главе Апокалипсиса), которая по эту сторону времени предстаёт, как множество отдельных служб или, лучше сказать – отдельных прорывов сквозь время к своей вневременной сущности.

2) Наша литургия есть продолжение апостольского служения. Обратим внимание, что всё в ней продолжает напоминать трапезу (в мистическом смысле это пир Царствия Божьего). Для неё необходим стол (т.н. престол храма), скатерть (облачение престола), блюдо (дискос), на которое кладётся пища (святые Дары), а также чаша для питья (святой Потир). В особенности же необходим распорядитель пира (заменивший апостола епископ или пресвитер).

3) От первохристианской Агапы, которая была совместной и благотворительной трапезой, остались до сего дня совершенно явные реликты:

- «теплота», которой мы запиваем Причастие,

- благословение хлебов, пшеницы и елея на литии,

- поминальная кутия,

- но главная, дошедшая до нас пища Агапы – это кулич, пасха и пасхальные яйца. Мы делимся ими точно так же, как делали это первохристиане на своих евхаристических трапезах.

Возможно ли более вещественное доказательство того, что благотворительность не какой-то «моральный довесок» к христианской евхаристической жизни, а она изначально была частью самой Евхаристии! И без неё Евхаристия, как таинство единства, теряло свой смысл.

В этой связи становится более понятным одно не очень ясное событие в жизни апостольской Церкви, которое произошло в самом начале – даже ещё до обращения апостола Павла, в 33 или в 34 году. В 6-й главе «Деяний святых апостолов» читаем:

«В эти дни, когда умножились ученики, произошёл у Еллинистов ропот на Евреев за то, что вдовицы их пренебрегаемы были в ежедневном раздаянии потребностей. Тогда двенадцать апостолов, созвавши множество учеников, сказали: не хорошо нам, оставивши слово Божие, пещись о столах…»¹⁴

О каких «столах» здесь идёт речь? Возможно, о столах Агапы (которая тогда совершалась почти ежедневно¹⁵) и уж несомненно – о каких-то благотворительных столах, с которых получали пропитание одинокие вдовы (самая незащищённая социальная категория в то время). Итак, сказано, что иерусалимские христиане в первую очередь заботились о своих еврейских вдовах. Так что вдовицам Еллинистов (христиан, говорящих на еллинском, т.е. греческом языке) зачастую ничего не доставалось. Они были «пренебрегаемы».

Чтобы восстановить справедливость апостолы предлагают избрать специальных служителей для благотворительной раздачи. Сами они этим заниматься не могут, потому что иначе им пришлось бы оставить своё главное служение – проповедь слова Божия. Теперь закончим цитирование: «не хорошо нам, оставивши слово Божие, пещись о столах. Итак, братия, выберите из среды себя семь человек изведанных (то есть известных своей непредвзятостью)… и избрали… Их поставили пред Апостолами, и сии помолившись возложили на них руки».¹⁶

Так совершилось избрание и рукоположение семи диаконов. Обратите внимание: диакония была тогда исключительно социальным, а не литургическим служением. Почему же диаконов рукополагают для социального служения благотворительности? Очевидно, потому, что благотворительность изначально была частью литургической жизни. И эти «столы», к которым вдовы подходили, вероятно, сразу после причащения, были, так сказать «литургией после литургии».

Насколько оправдана такая трактовка? Мы легко узнаем это, если рассмотрим исторические свидетельства, ближайшие к апостольскому времени.

Первое такое свидетельство – древнехристианский катехизис (70-е годы I века), известный в науке под названием «Дидахе».¹⁷ Молитвы Агапы приведены здесь в 9-й и 10-й главах. Это евхаристические молитвы Вселенской Церкви:

«Как этот преломляемый хлеб, рассеянный по холмам, стал единым, так да соберётся Церковь Твоя от концов земли в Царствие Твоё».¹⁸ Следовательно, Евхаристия здесь рассматривается прежде всего, как таинство единства. Но в главе 4-й неожиданно читаем: «Не отворачивайся от нуждающегося, но разделяй всё с братом своим, ибо если вы имеете общение в бессмертном (то есть в Евхаристии), то тем более должны иметь его в тленных вещах».¹⁹

Здесь Евхаристия также выставляется высшей причиной благотворительности, что подтверждает нашу трактовку. Очень актуальным и несколько неожиданным для нас является следующий фрагмент:

«Блажен дающий по заповеди, но горе тому, кто берёт! Ибо если он берёт, имея в том нужду, то он неповинен; а неимеющий нужды даст отчёт (на Страшном Суде), зачем и на что он взял и, подвергшись заключению, будет спрошен о том, что он сделал (с милостыней)… Впрочем, об этом сказано ещё так: пусть запотеет милостыня твоя в руках твоих, прежде чем ты узнаешь, кому даёшь».²⁰

Напомню, что текст претендует на передачу учения Двенадцати Апостолов (в том числе тех их слов, которых нет в Евангелиях). Приведённый совет говорит о том, что христианин должен оказывать благотворительность, но весьма разборчиво – в первую очередь тем, кто объективно в ней нуждается, чья нужда возникла в силу объективных (независящих от самого нуждающегося) обстоятельств. Благотворитель, следовательно, предостерегается от поощрения паразитического образа жизни. Христианин же, который паразитирует на бескорыстии своих собратьев, будет отвечать за свой обман на Страшном Суде.

Следующий по времени текст – это известное письмо прокуратора Вифинии Плиния Младшего императору Траяну. Оно написано ок. 113 года. Будучи гонителем, Плиний извещает императора о пытках, которым он подверг двух христианских диаконис, и вот что он пишет:

«Они утверждали, что вся их вина состоит в том, что они в установленный день (т.е. в День Господень – воскресенье) собирались до рассвета и воспевали, чередуясь, Христа, как Бога (то есть уже пели антифонно утренние гимны). После этого они обычно расходились, и собирались опять (значит уже вечером) для принятия пищи, обычной и невинной (мы-то понимаем, что речь идёт об Агапах). Но и это они перестали делать после моего указа…»²¹

Наивный Плиний! Христиане по его сведениям прекратили совершение Агап, но, конечно, не остались без Евхаристии. Просто перенесли её на утро.²²

И действительно, в следующем по времени памятнике, Апологии св. Иустина Философа описывается уже не ночная Агапа, а евхаристическая Литургия, которая совершается в воскресенье утром:

«В так называемый день солнца бывает у нас собрание в одно место всех живущих по городам и селам. И читаются, сколько позволяет время, предания Апостолов или писания пророков. Потом, когда чтец перестанет, предстоятель делает наставление. Затем все вообще встаём и воссылаем молитвы. Когда же окончим молитвы… приносятся хлеб и вино…»²³

Важно отметить, что именно отрыв Евхаристии от Агапы и перенесение её на утро вызвал к жизни до сих пор существующий обычай причащения натощак (окончательно это было установлено на Карфагенском соборе 391 г). А что же стало с Агапой, лишённой Евхаристии? Она превратилась исключительно в благотворительную и поминальную трапезу.

У нас, на Востоке, это произошло где-то в начале III века. По крайней мере, знаменитый богослов Климент Александрийский (ум. в 215 г) ещё возмущается тем, что некоторые «осмеливаются давать имя Агап каким-то пирушкам… сводя их к вину, горшкам и супам… Тягчайшее падение совершается, когда вечная любовь низводится с неба на землю в супы!» - восклицает он, глядя на эти благотворительные обеды, заменяющие Евхаристию.

Но его ученик Ориген (ум. 253 г) уже совершенно спокойно пишет:

«Мы совершаем память святых и родителей наших… Когда совершается память их, мы призываем благочестивых и угощаем верующих. При этом мы питаем бедных и неимущих, вдов и сирот…» и т.д.²⁴

Таким образом, мы снова находим здесь своеобразную «литургию после литургии». С появлением больших храмов (IV-V века) такая благотворительная Агапа повсеместно стала превращаться в Вечерню. Вот откуда в чине нашей теперешней Великой вечерни благословение хлебов, пшеницы, вина и елея после литии. Это – пища первохристианской Агапы!

Правда, вкушают её теперь символически. Но в Церкви никогда не умирала традиция реальной пост-литургической помощи нуждающимся. Известно, что свт. Афанасий Великий, подражая первохристианам, после службы выходил питать своих неимущих прихожан. Свт. Василий Великий подкармливал даже еврейских детей. А свт. Киприан Карфагенский помогал вообще всем нуждающимся (в том числе и язычникам).

У нас на Руси эту апостольскую благотворительность воскресил прав. Иоанн Кронштадский. Он вообще явил собой совершенный образ первохристианского человека. Даже причащался ежедневно, что в то время было отчаянным дерзновением. Тяжёлая сторона Синодальной эпохи состояла в забвении Евхаристии, как центрального христианского таинства. Для большинства населения Литургия вообще перестала быть центром церковной жизни. Господствовало убеждение, что причащаться можно только один раз в год после великопостного «говения». И вот в эту эпоху прав. Иоанн Кронштадский учил, что только частое причащение может дать нам благодатные силы для исполнения своего христианского долга.

Каждый раз после литургии он уходил в тесные кронштадские улицы, где жила беднота и раздавал буквально всё, что имел. Так что иногда возвращался оттуда даже без сапог. Пример этот заразил многих его друзей и почитателей, из которых в 1874 году было организовано приходское попечительство. При открытии его прав. Иоанн Кронштадский говорил:

«Церковное попечительство есть учреждение первых христианских времён, апостольских, которые по братской любви так заботились друг о друге, что не было бедного ни единого» (Это, конечно сказано о диаконии).

«Не надо никогда забывать, что все мы – едино тело и должны поощрять друг друга к любви и добрым делам».²⁵

Литургию он обычно называл Трапезой Господней и учил, что она должна продолжаться во всей последующей жизни. Литургия после литургии! Все свои милосердные чудеса прав. Иоанн считал естественным продолжением того неизменного чуда, которое совершается на престоле храма Божиего.

При этом, следует напомнить, что тогдашняя кронштадская беднота была ничуть не благообразнее современной. «Страшные здесь были уголки, - пишет первый биограф кронштадского праведника, иеромонах Михаил. – Здесь темнота, грязь, грех. Здесь семилетний – развратник и вор».²⁶ И вот для этой голытьбы наш великий благотворитель лично покупал продукты питания, ходил для них в аптеку и приводил к ним врачей! В различных воспоминаниях можно встретить не мало свидетельств о том, как он находясь в толпе, буквально одной рукой принимал от кого-либо конверт с пожертвованием, а другой тут же передавал его кому-нибудь другому. Без сомнения, у него была особая прозорливость на действительно нуждающихся людей. Интересно, что в беседе 1901 года с нижегородским духовенством он признавался:

«Но я должен сказать, что я не всем подаю: пьяницам, вообще кто попрошайничает, - таким я не подаю».²⁷

Здесь опять вспоминаются заветы первохристианского «Дидахе». Прав. Иоанн вовсе не желал поощрять паразитический образ жизни и именно ради этого основал в 1882 году свой знаменитый Дом Трудолюбия. Там, в картузных, пеньковых и др. мастерских, более 7000 кронштадских бомжей и люмпенов одновременно (!) получали нужные в то время профессии, а их дети обучались чтению, Закону Божьему и даже рисованию. Главным было не просто сиюминутно помочь погибающему человеку, но восстановить в нём образ Божий!

Это, конечно, высший пилотаж милосердия и вечный образец для нас. Стоит напомнить, что по этому образцу в Саратове и др. волжских городах было устроено более 20 (двадцати!) подобных Домов Трудолюбия. Но революция прервала это великое начинание, которое, распространившись по стране, возможно, исключило бы революционный исход русской истории.

Думаю, что мы достаточно показали литургическую основу благотворительности, чтобы перейти к более конкретным выводам относительно связи между Евхаристией, как таинством, и социальным милосердием (благотворительностью), как его следствием.

Евхаристия, как таинство, обладает столь же многообразными смыслами, как и сама жизнь, которые к тому же проявляются в тесной взаимосвязи. И всё же мы можем выделить, по крайней мере, четыре основных смысла.

1) Евхаристия, как таинство милосердия Божьего.

Уже говорилось, что причастие совершается не по достоинству причастников, а по благодати, то есть – незаслуженно, из одного только милосердия Божьего. И каково это милосердие, если Сам Владыка жизни преподаёт Себя Самого в пищу и питие верующим в Него! И мы, сподобившись такого излияния милосердия, можем ли удержать его только в себе? Конечно, нет! Мы должны изливать милосердную благодать Христову в окружающий мир. Тут даже говорить не приходится о связи Божьего милосердия с нашим, человеческим. Она самоочевидна.

2) Евхаристия, как таинство единства.

Оно приобщает нас к единому Телу Христову. По изъяснению аввы Дорофея, это означает, что чем ближе мы ко Христу, тем ближе мы друг к другу. В Церкви люди перестают быть отдельными конкурирующими атомами (демократическая модель), а становятся единым телом (то есть органически связанными по бытию). Причащение есть уже инобытие, мистическое выхождение за пределы своего индивидуального существования для того, чтобы ощутить единство со всеми другими участниками Тела.

«Дабы не было разделения в Теле, а все члены одинаково заботились друг о друге. Посему страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены. И вы – Тело Христово, порознь – члены»,²⁸ - учит апостол Павел. И замечает: «члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее, и которые нам кажутся менее благородными в теле, о тех более прилагаем попечения».²⁹ А в другом месте: «Мы, сильные, должны сносить немощи бессильных, а не себе угождать» ³⁰

О том же пишет прав. Иоанн Кронштадский: «Не надо никогда забывать, что все мы – едино тело…» «Какое отношение имеют друг к другу члены тела, такое отношение имеют друг ко другу члены Церкви: друг другу служат, друг другу помогают, друг друга поддерживают…»³¹

Как видим, здесь прямым следствием евхаристического единства снова выступает благотворительность.

3) Евхаристия, как таинство освящения, преображения и обожения.

Об этом напоминают молитвы, сопровождающие святое причащение, например, молитва свт. Василия Великого: «даруй ми чистою совестию… причащатися святынь Твоих во оставление грехов и в жизнь вечную. Ты бо еси хлеб животный, источник святыни, податель благих: и Тебе славу воссылаем…»

Этот аспект возникает от того, что мы причащаемся уже прославленному Телу Христову. В Евхаристии Господь приходит к нам из царства будущей славы, которое в Свящ. писании называется «новым небом и новой землёй». Потому Евхаристия есть предвестие небесной славы. Это создаёт поразительный эффект просвечивания незаслуженной благодатной славы из под тленной человеческой оболочки. Ибо Царь славы таинственно присутствует в каждом члене Церкви. Истинно принимающий Тело и Кровь Христовы, во свете их узнает Его даже в самом бедном из причастников. И горе тому, кто не узнает Его. В этом таинственный смысл слов известной евангельской притчи:

«Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: «приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте царство, уготовленное вам от создания мира…»

«Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготовленный Диаволу и ангелам его:

Ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня;

Был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня».

Тогда и они скажут Ему в ответ: «Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?»

Тогда скажет им в ответ: «истинно говорю вам: так-как вы не сделали это одному из сих меньших, то не сделали Мне».³²

4) Евхаристия, как Жертва.

Евхаристия есть бескровная Жертва, таинственное повторение Жертвенного Заклания Господа, как высшее выражение любви Бога к людям. И причащение есть не просто поедание евхаристического хлеба, но участие в Жертве. Это наша жизненная жертва. То есть в пределе сама наша жизнь становится Евхаристией, жертвенной отдачей себя Богу. Ведь, чтобы ожить со Христом, надо сначала соумереть с Ним, пожертвовав по крайней мере теми жизненными благами и потребностями, которые предки наши прямо называли «страстьми и похотьми». Это есть борьба ради стяжания Духа Святого, в обретении которого, по учению прп. Серафима Саровского, заключается цель жизни христианской. Но достичь её невозможно без самоотречения и деятельной любви к людям. Значит и жертвенный аспект Евхаристии подразумевает своим следствием благотворительность.

Святитель Иоанн Златоуст и многие отцы Церкви учат, что на Тайной Вечери таинство Евхаристии было только установлено, а первая Евхаристия совершилась на пути в Еммаус. При этом Христос был узнан учениками в преломлении хлеба и они сказали друг другу: «Не горело ли в нас сердце наше?»³³

Вот и нам следует учиться находить Христа в наших ближних, узнавать Его «по горению сердца». Тогда мы узрим евхаристичность самой жизни, преобразим её повседневность и будничность в вечное таинство обожения, в литургию после литургии.

Думается, что эта формула лучше всего выражает самую сущность благотворительности. Все мы, христиане, богатые и не очень, призваны к тому, чтобы полученные в храме дары благодати нести в мир. Если мы действительно христиане и члены Церкви, то наше христианство не заканчивается по окончании литургии, но продолжается в виде деятельной любви к тем ближним, которые особенно нуждаются нас.