В. Алымов

Бог в штанах.

Я еврей. Вы спросите: зачем же я перешёл в православное исповедание? Справедливый вопрос, на который я сам не могу сейчас внятно ответить. Тут смешались разные мотивы. С одной стороны, хотелось в университет поступить. А с другой – и само православие многим притягивало. Все эти колокольные звоны, крестные ходы с хоругвями, купель со святой водой…

Купель, я думаю, они заимствовали у нас. Правда, у нас она называется миквой, но вода в ней тоже святая, хотя и довольно грязная оттого, что перед Субботой в неё погружается слишком много мужчин и женщин. Но в том-то и святость, что мы все в одной воде и через неё чувствуем друг друга, как одно тело. Мы, как бы я сейчас сказал, приобщаемся, причащаемся друг другу. Конечно, это священное переживание.

В православии ничего подобного нет. Тамошнее причащение слишком духовно, спиритуально. Поневоле закрадывается в голову крамольная мысль: а совершается ли оно вообще? В это можно только верить – почувствовать нельзя (как и всё остальное в православии). Впрочем, первоначально меня эта неопределённость даже притягивала. Она по своему свидетельствовала о величии Бога, о том, что Бог не обусловлен никакими нашими поступками: может приобщить к Себе, а может и не приобщить. Но потом, когда я уже достаточно потёрся среди православных… Боже мой!

Библию даже никто не читает (я имею в виду, конечно, Ветхий Завет, который и составляет 85% всей Библии)! Для нас, евреев, это как бы часть нашей семейной истории (ну да, мы со времён Авраама и до сих пор составляем одну семью). А православным это всё чуждо и непонятно. Вроде бы и чтят Авраама (даже в святцы его записали), а мне во след шипят неприязненно:

- Смотрите! Это Абрам идёт! Выкрест! Тьфу! Тьфу! Тьфу!

И хотя зовут меня вовсе не Абрамом, а Мойшей, для них это всё – одно и тоже: нечто нечистое и в церкви невозможное. Нет, своим я у них не стал, как ни старался. И от своих тоже откололся. Родной отец меня из дому выгнал и проклял. Это случилось как раз в священную Субботу, когда вся семья пришла из Синагоги и садилась за праздничный стол, покрытой белой скатертью и увенчанный четырьмя горящими подсвечниками.¹ Я тоже хотел сесть вместе со всеми, но отец сделал запретительный жест и строго сказал:

- Не порть нам субботу! Я знаю, что ты ходил к христианам и ел там трефное.²

- Что ж из того? – отвечал я. – Ведь, прежде всего, я еврей, а потом уже христианин.

- Хрис-тья-анин?! – тонким пронзительным голоском вдруг закричал отец. – Да как ты мог признать этого Христя, сына проститутки и римского солдафона? Признать своим богом? Когда ты обрезан и Бог у тебя в штанах!

Дальше всё было ещё грубее. Не хочу даже пересказывать эту истерику. Поясню только, что по верованию отца на каждого еврейского младенца в момент Обрезания сходит ангел Яхве. Да, на то самое обрезанное место. И почивает на нём до самой смерти еврея. Поэтому искать Бога, столь близкого каждому из нас, ещё где-то совершенно бессмысленно. Тогда мне всё это казалось смешным местечковым суеверием. Но самое интересное, что в него как будто верили даже самые православные, так и не ставшие мне братьями и сёстрами. Более того, где бы я ни вставал церкви, вокруг вскоре образовывалось пустое пространство и все подозрительно смотрели мне на штаны. Я слышал их испуганный шепот:

- Жид! Жид в храме божьем!

И за этим шёпотом снова угадывался истерический тонкий визг отца:

- Ты же обрезан и Бог у тебя в штанах!

Самое скверное, что чем больше я обо всём этом задумывался, тем больше убеждался в основательности их подозрений. В самом деле: ну чем я в еврействе отличался от Авраама, отца верующих? Он что – был умнее меня, честнее, духовнее? Да нисколько (жену свою Сарру сдал в гарем фараона, чтобы выгадать египетские доходы)! Но Авраам, так же, как я, был обрезан, и этого оказалось достаточно для Бога. Ибо Бог избрал нашу семью (семью Авраама) не за какие-то заслуги, а вот за эту посвящённую ему операцию, о которой среди других народов даже говорить неприлично.

Да что здесь неприличного? Смысл обрезания – брачный (как и вся наша религия с её Субботами и омовениями). Через обрезание Израиль совершает брак с Богом, который продолжается в нас из рода в род. Завет это и есть Брак. И Ветхий и Новый Заветы равны в своей брачной сущности (ну разве что в Новом Завете Брачный пир Царства Небесного опять менее плотский). Потому отец и кричал, что переходить из одного Завета в другой бессмысленно. Потому и сторонились меня православные, что вся их духовность окарикатурена во мне неустранимым плотским знаком:

- Осторожно! Это же жид! Выкрест! Обрезанный!

Одним словом, в церковь к ним я постепенно ходить перестал. Просто убедился, что даже самые возвышенные и спиритуальные христианские таинства (покаяние, причащение) бессильны освободить людей от грехов ненависти, злоречия и осуждения. Почти все они были убеждены, что мы, евреи, плетём какой-то заговор с целью продать и погубить Россию. А между тем я видел, что бедных православных угнетают такие, как они, православные – только богатые. Это у нас, евреев, усаживали нищих странников с собою за субботний стол. А здесь даже в монастырях гнали их в шею. Чтобы попам комфортнее было пить кагор и жрать осетрину.

Таким образом, товарищи, результат моего перехода в православие остался лишь в виде справки о том. И она мне очень помогла при поступлении в университет. Но работать я должен был наравне с другими студентами, лишёнными родительской помощи. Кстати, только в среде студентов я почувствовал себя, наконец, человеком, а не только евреем (пусть даже крещённым). Здесь помогли мне избавиться от тяжёлых «египетских» работ и устроили сторожить по ночам баржи. Студент Лёва, с которым мы менялись на этих дежурствах, впервые дал мне брошюру запрещённого тогда Маркса в переводе ещё никому неизвестного Ульянова:

- Почитай-ка! Это тоже еврей, но очень умный и всё объясняет.

Ночью, у костра, я открыл первую страницу и с замиранием сердца прочёл:

«Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…»

Я сразу понял, что только высоко спиритуальный религиозный тип мог начать свой манифест с таких слов. И, вместе с тем, здесь всё было очень по-еврейски плотски. Экономические законы. Необходимость революции. Новый народ Божий – это не евреи и не христиане, а пролетариат. И новая земля обетованная не где-то там за гробом, а это наше светлое будущее. Что же надо сделать, чтобы его достигнуть? Всего-то освободить мир от эксплуатации и эксплуататоров. Ведь как просто!

Когда я всё это понял, вдруг случилось со мной нечто неописуемое. Показалось, что костёр вспыхнул особенным образом и из пламени его раздался таинственный голос:

- Мойша! Мойша! Сними шляпу твою, потому что это есть книга святая. Стоны униженных и оскорблённых дошли до слуха Моего, и я решил вывести их в землю обетованную. А повести их должен ты!

Я испугался и отвечал:

- Да кто я такой? Человек не образованный и не речистый…

- Я буду с тобой! – перебил меня голос. – И вот тебе знамение, что я послал тебя.³

И, оглядываясь в поисках знамения, я не сразу заметил, что штаны мои дымятся от жара костра. И невольно вспомнил:

«Гора же Синай вся дымилась оттого, что Господь сошёл на неё в огне; и восходил от неё дым, как дым от печи, и вся гора сильно колебалась…»⁴

Так было явлено, что высшая истина мне ближе, чем собственные штаны. Поэтому я смело могу не обращать внимание на прежних буржуазных учителей, трактующих её, как «учение Церкви». Отныне Маркс – мой единственный учитель и, если он учит, что высшая истина революционна, значит, так оно и есть. Только революция откроет нам тысячелетнее царство справедливости, о котором мечтали пророки и писал апостол Иоанн в ХХ главе своего Апокалипсиса.

Вот, товарищи, вкратце – история моего обращения. Ну а дальше вы и сами знаете: я стал работать с товарищем Троцким, очень много писал против попов и царского режима, совершал Революцию, а теперь занимаю ответственный пост в Наркомате.