В. Алымов.

Две мученицы.

«Огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь,

как испытания для вас странного. Но как вы участвуете в Христовых страданиях,

радуйтесь…»

(1-е послание ап. Петра, гл. 4, ст. 12)

1.

Первый раз Магдалену арестовали в августе 1629 года от воплощения Господа нашего Иисуса Христа.¹ Она была тогда уже на восьмом месяце и Франц строго запретил ей заниматься чем-либо по дому. Для этого, мол, есть служанка Барбара. Но Барбара, как пошла на речку полоскать бельё, так и пропала. Ясное дело – заболталась с товарками. Но не час же и не два болтать с ними! Пришлось обеспокоенной Магдалене идти на поиски.

Речка Кинциг, впадающая в Рейн близ Штрасбурга, протекала сразу за городскими воротами Оффенбурга. Так что в детстве Магдалена думала, что это вообще не речка, а городской ров. У подъёмного моста, на сходнях, как всегда, собралось несколько женщин. Только на этот раз они вообще не занимались делом, а, побросав свои корзины, увлечённо обсуждали какую-то новость и с ужасом показывали на неё, Магдалену. В следующий момент она услышала за спиной мягкий топот обутых в кожаные башмаки ног. Почувствовала удавку, накинутую на шею. И две пары мужских рук быстро оторвали её от земли.

Магдалену сразу поразило то, что её взяли прямо в городских воротах (неужели думали, что она собралась убежать?) и что везли её обратно на тачке. Так всегда поступали с ведьмами. Они не должны были касаться земли, чтобы не получить силы к сопротивлению от подземного князя. Но Магдалена и помышляла о сопротивлении. Она сразу сказала себе, что вот настала её очередь и Господу угодно испытать её последним испытанием. Больше всего ей было стыдно ехать в таком виде через весь город. Потому что, заслышав грохот знакомой тачки, несколько соседских голов тут же выглянуло из окон, и свежая новость мгновенно полетела по городу:

- Магдалена Холдерман тоже оказалась ведьмой!

В сущности ничего особенного в этом не было. До неё за городом было сожжено штук семьдесят этих зловредных созданий. И после неё будут выявлены, конечно, новые сообщницы дьявола. Потому что во время дознания женщины неизбежно показывали на своих соседок и знакомых. Так что ведьминым процессам не видно было конца.

В Оффенбурге искоренение колдовства и палаческие обязанности были возложены на главу городского Совета и четверых судебных исполнителей. Они по очереди пытали преступниц, публично зачитывали приговор, конвоировали осуждённых и т.д. Дело это считалось почётным и доходным, но у него оказалась изнанка. В течение года все они овдовели, т.к. оговоры пытаемых привели к тому, что они вынуждены были арестовывать собственных жён. Сначала казнили молодую жену Бэка. Затем – супругу Мегерера (её пришлось трижды сажать на раскалённое кресло). Затем – Гертруду Веселин (жену третьего судебного исполнителя). Затем - жену самого главы Городского Совета Филиппа Бауэра, и, наконец – его дочь. Всех – в прошлом году.

По видимому, потеряв супругу, Бауэр пытался спасти хотя бы дочь. Во всяком случае, он торопился выдать девушку замуж за жителя другого города и просил городской совет распорядиться о свадебном подарке. Но Совет решил сначала «на всякий случай» пытать девушку-невесту, чтобы узнать, не ведьма ли она. 17 ноября Бауэр арестовал собственную дочь и сам допрашивал её под пытками. Девушка уже на второй день призналась, что поносила Бога и святых. Её тут же осудили, и 1 декабря она была сожжена. Магдалена сама видела, как перед казнью палач выдрал ей груди раскалёнными щипцами. Она понимала, что если эти люди не пощадили своих жён и дочерей, то ей и подавно нечего надеяться на чудо.

И всё же чудо случилось. Франц Холдерман прибежал в башню, когда его жена была уже раздета, и члены Совета выискивали на её теле дьявольские метки. Франц умолил их отпустить его жену под его личную ответственность. Ведь она беременна и через месяц должна родить. Но сразу после крещения младенца он обязуется вернуть жену на пытки и клянётся в этом всеми святыми.

Оказавшись дома, Магдалена долго не могла поверить в своё хоть и временное, но всё же спасение:

- Как всё-таки хорошо, что Оффенбург – свободный город, в котором вся власть принадлежит Совету! – сказала она мужу. – Никакой князь или епископ не отпустил бы меня.

На это Франц грустно обнял жену:

- Они отпустили тебя только потому, что я поручился за тебя всем своим имуществом. Они просто корыстолюбивы и надеются получить наш дом и всё хозяйство.

- Я понимаю, - поникла головой Магдалена. – Как честный человек, ты должен будешь сдержать слово. Но обещаю тебе: я тоже вытерплю всё возможное и невозможное, чтобы доказать свою честность и невиновность.

2.

Первый раз Любовь Петровну Взорову арестовали в августе 1929 г. Это её не особенно удивило. После Апрельского пленума ЦК, осудившего правую оппозицию Бухарина и Каменева, всё шло к тому. Товарищ Сталин высказался за создание колхозов, и V Всероссийский Съезд Советов уже в конце мая утвердил Первый пятилетний план развития народного хозяйства на 1929-33 гг. А в июне на селе началась массовая коллективизация. И напрасно Бухарин просил товарищей не торопиться. 3 июля – он был снят с поста главного редактора «Правды» и отстранён от руководства Коминтерном. Все знали, что это означает. Бывшие сотрудники Бухарина, в том числе и Любовь Петровна, не строили на этот счёт никаких иллюзий.

Очевидно, готовился большой процесс, потому что Взорову и других не стали увозить далеко, а направили в знаменитый Ярославский политический изолятор. В арестантском вагоне она впервые увидела Анну Апельсинову и конечно, сразу обратила на неё внимание. Заканчивался октябрь – время сырое и холодное, так что в деревянном столыпинском «купе» было, по меньшей мере, зябко. Апельсинова же выглядела, словно классная дама. Темное старорежимное платье с белым воротничком и тщательно выстиранными манжетами. Аккуратная причёска на прямой пробор. Орлиный нос. Прекрасные выразительные глаза. Вид претензионный и несколько даже торжественный.

Из старых политических, - сразу определила про себя Любовь Петровна. – Может быть даже из эсеров. А вот интересно, что думают старые эсеры по поводу новой земельной реформы? И она обратилась к неожиданной попутчице вполне панибратски:

- Читали сегодняшнюю «Правду»? Все эти призывы к ускоренной массовой коллективизации? Это уже не взвешенная бухаринская позиция, а откровенный волюнтаризм! Или как вы думаете?

Апельсинова отвечала вежливо, но несколько холодновато:

- Простите, я совсем не читаю партийной прессы и не знаю о чём идёт речь. Боюсь, что после пяти лет одиночного заключения в Тобольской политической тюрьме, я несколько отстала от жизни.

- А вы от какой политической партии сидите? – не унималась Любовь Петровна.

- От христианской кафолической, - едва заметно улыбнулась Апельсинова.

- Ну, конечно! Как я сразу не догадалась! Пять лет назад… Это наверное процесс патриарха Тихона?

- Скорее Цепляка-Будкевича. Слышали о таком?

- Конечно! Я тогда училась в Ленинградском университете у Добиаш-Рождественской² и мы очень живо всем интересовались.

Апельсинова, наконец, оттаяла:

- Ах вот как! Ну, ученице самой Ольги Антоновны я могу сказать и больше. Я возглавляю женскую доминиканскую общину восточного обряда.

- Так вы католичка! – воскликнула поражённая Любовь Петровна. – Поэтому у вас и профиль Савонаролы! А вот почему восточного обряда?

- Церковь Католическая чрезвычайно богата обрядами. Не только Латинский, но и Александрийский, Антиохийский составляют наше общее достояние. Но здесь, в России, религиозность традиционно выражается на языке восточного Византийского обряда.

- Так почему бы вам сразу не перейти в православие?

Апельсинова удивлённо приподняла свои тонкие брови:

- Опять это странное смешение обряда и догмата, которое привело к расколу ХVII века! Не ожидала от ученицы Добиаш-Рождественской… Ведь догматику-то мы исповедуем католическую. Зачем же нам переходить в православие?

- Скажите проще, что вам не нравится Православная Церковь.

- Не скажу. Хотя она и запятнала себя некоторым сервелизмом…

- Это вы о Декларации митрополита Сергия?³ Да поймите, что не может многомиллионная Церковь уйти в подполье, наподобие ваших крошечных католических общин. Местоблюститель только зафиксировал…

- Да какой он местоблюститель? Вот я встречалась в Тобольске с настоящим местоблюстителем Петром.⁴ НКВД требовал у него отказа от местоблюстительства и, не добившись его, отправляет больного старца на зимовье Хэ, то есть на верную смерть. Но пока-то он ещё жив! Всё истинное живо. На Лубянке посчитали, что мы опасны для советского общества, разогнали по тюрьмам лагерям, но мы живы.

- Значит Сергиевская Церковь по-вашему не истинна?

- Я этого не говорю, но посудите сами: Сергианская, Тихоновская, Обновленческая Церкви,⁵ общины непоминающих,⁶ Ярославский, Иосифлянский и Викторианский расколы.⁷ Не могут же они все быть истинными (хотя каждое движение считает себя таковым)! Между тем святое причастие сохраняется только в Церкви, а не в расколе. Поэтому никто в православии не может понять, где причащаться. У нас же в католичестве всё проще – где Папа, там и Церковь.

Да, Ольга Антоновна говорила нам об этом преимуществе католической Церкви. Она имеет видимый центр своего единства. Но сам догмат о непогрешимости Папы оспаривается даже у вас. Я имею ввиду Дёллингера.⁸

- Знаете, Люба, я вам могу прочесть большую лекцию о любом догмате.

- Прочтите, Анна Ивановна! Прочтите! Я так соскучилась по лекциям. И заодно объясните, как можно быть католичкой после всего, что натворила ваша Церковь в период инквизиции? Кстати, заправлял этим учреждением ваш доминиканский орден!

Вы не совсем правы, уважаемая ученица Добиаш-Рождестенской. Наибольший размах инквизиция приобрела как раз тогда, когда перешла в руки светской власти, то есть в XVI-XVII веках. Вообще что вы называете «периодом инквизиции»? Первые сожжения чародеев на Западе состоялись в 1017 году при Роберте Благочестивом, когда до основания Доминиканского ордена оставалось больше двух веков. И эти аутодафе были лишь подражанием восточной практике. Потому что еретиков-павликиан повсеместно начали сжигать в православной Византии ещё 848 году, и сожгли чуть ли не восемьдесят тысяч. До этого были иконоборческие гонения VIII века, когда пытали даже монахов и самого патриарха Константина. Выкалывали глаза, отрезали нос, вырывали язык, после чего превращали голову в горящий факел.

- Это откуда известно? – не выдержала Любовь Петровна.

- Читайте о сем в материалах вашего последнего Вселенского Собора. В православии нет источника более авторитетного. Но ещё до этого святой Папа Римский Мартин I (кстати, и у вас признанный святым) был арестован по обвинению в ереси, доставлен в православный Константинополь и там замучен пытками в 655 году Это не инквизиция? Ну хорошо – это суровая Византия. Но Московский Собор 1504 года, постановивший сжигать еретиков? А протопоп Аввакум, сожжённый в срубе в 1682 году? А его последователи? Поэтому нет никаких оснований говорить о том, будто православная церковь более милосердна.

- Приравнять, не значит оправдать.

- Нет, я вовсе не желаю оправдывать такие ужасные искажения, как инквизиционные трибуналы. Но, в конце концов, чем они хуже сожжений Ивана Грозного или сожжений старообрядцев? Кстати, именно в тот период, когда доминиканцы возглавляли инквизицию, количество сожжений было минимальным. Тогда инквизиция имела даже некоторое положительное значение. Ведь пресекая разномыслие в вопросах веры, они охраняли мир от расколов и религиозных воин, типа тех, которые сотрясли Францию в ХVI. Да в одну только Варфоломеевскую ночь было уничтожено больше людей, чем за всю историю инквизиции!

В конце концов, инквизиция была только инструментом самосохранения католической Церкви. Ведь все же прекрасно понимали, что если дать еретикам волю и допустить их победу, то они поступят с католиками точно так же – в духе времени. Средневековье вообще поражает какой-то нечувствительностью к страданиям. Вспомните Василия Болгаробойцу, который, победив своих православных братьев в Болгарии, всем пленникам выжег глаза. А ведь это был учитель вашего святого Владимира! Нет, на западе такого не было. Сжигали только закоренелых еретиков, отказавших покаяться. Остальных отпускали.

- А процессы ведем? Разве не ваша церковь их развязала?

- Да, это отвратительная страница, за которую она когда-нибудь покается. Но опять таки мы не знаем всех обстоятельств. Ведь могли быть и реальные колдовские сообщества (типа существующих сейчас оккультных сект). Вас же не удивляет, что большинство русских крестьян под видом святых почитала прежних языческих божков-демонов: Ярилу, Перуна, Велеса и Мокошь! А в Западной Европе, где подобного синкретизма не существовало, часть крестьян открыто обращалась за помощью к сатане. Манихейские секты исповедовали равное могущество Бога и дьявола. Кстати, это всё опять пришло с православного Востока.

Ваш император Иоанн Цимисхий ещё в Х веке переселил недосожжённых павликиан во Фракию (на границу с Болгарией). Там они возродились в виде болгарского богомильства, которое в ХII веке переметнулось в Италию. В Европе эти еретики назывались «катарами», то есть «чистыми», а потом – «альбигойцами». Это против них велись знаменитые альбигойские войны. Но победить ересь сумел только выдающийся испанский проповедник – святой Доминик, основатель нашего ордена.

- Вы как-то меня опять повернули на еретиков, а ведь мы говорили об охоте на ведем, то есть совершенно невиновных женщин. Знаете, во время нашей последней встречи, Ольга Антоновна дала мне книгу, изданную в прошлом году в Берлине. Автор: Эмиль Koниг Называется: «Ausgeburten der menschenwahns im Spiegel der Hexenprozesse und Autoda fes». Её, к сожалению, изъяли при обыске, но я успела прочитать несколько глав. Особенно мне запомнился один поразительный фрагмент.

Описан немецкий городок Оффенбург с трёхтысячным населением. Все жители, конечно, знают друг друга. Всем руководит городской Совет, без разрешения которого нельзя даже покинуть город. Тем более, что идёт Тридцатилетняя война. С севера надвигаются шведы. В соседнем Страсбурге – ещё более страшные лютеране. И вот в этих условиях городские власти начинают охоту на ведем. Цели у них самые благие: сохранить чистоту веры во враждебном окружении, но приводит это ко всеобщему помешательству. Соседи доносят друг на друга. Дочери – на матерей. Мужья выдают жён. Какой-то бред…

3.

Магдалена родила аккуратно на Михайлов день.⁹ Роды были тяжёлыми и мучительными, но и за это она была благодарна Господу, Который явно готовил её к чему-то гораздо более тяжкому. Магдалена хорошо понимала, что всей жизни у неё остаётся три-четыре месяца. Продолжится ли жизнь после этого и можно ли будет назвать это жизнью? Такими вопросами лучше не задаваться. Когда будущее висит над головой, словно дамоклов меч, взгляд невольно обращается к прошлому.

Магдалене было двадцать девять лет. И целых двадцать девять лет по-немецки размеренной жизни в маленьком Оффенбурге неожиданно сложились в исчезающее тонкую плоскость – наподобие карточного домика, который она строила в детстве. Теперь только она поняла, что была счастлива (замужество по любви, радости материнства и обеспеченной жизни). Но, оказывается, ничто не проходит так быстро, как счастье. Один день слишком похож на другой, одна ночь – на другую. Даже костры, которые периодически вспыхивали за воротами, не могли пробудить её от этого сладкого сна. Может быть потому, что один костёр был похож на другой…

И вот она проснулась. ЭТО коснулось её. Теперь она физически ощущала, как струится песок в часах. Одна и та же привычная картина за окнами дома вдруг приобрела глубину и необычайную ясность. Прижимая к груди младенца, Магдалена, как заворожённая следила за вздрагивающими на осеннем ветру листьями, за перемещением теней и солнечных бликов на старой терракотовой стене городской церкви.

Церковь стояла совсем рядом, но войти в неё было уже нельзя. Потому что Магдалена пребывала в заключении – пусть даже домашнем. Впрочем один раз она всё же пробилась к святыне. Это было как раз после крещения младенца. Магдалена надвинула на глаза чепец, обернула шею и нижнюю часть лица осенним шарфом, вошла в храм позади всех и незаметно проскользнула в кабинку исповедальни:

- Благословите меня, отец мой, ибо я грешна!

- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti!¹⁰ Слушаю тебя, Магдалена, - мягко произнёс священник.

Это был всё тот же старый священник, который когда-то готовил её к первому причастию. Который врачевал все её грехи, как и грехи остальных жителей квартала. Впрочем, он не держал этого в памяти, ибо цель его была не увековечить грех, а смыть его покаянием. Поэтому каждый раз он спрашивал снова и снова:

- В чём ты грешна, дочь моя?

- Я плохо жила, отец! Плохо, потому что – без благодарности… Я только сейчас поняла это, - торопливо и сбивчиво шептала Магдалена. – Ведь Господь даровал мне такие дивные милости! Хорошую семью. Любящего мужа. Детей. Не то, чтобы я не ценила этого… А, пожалуй, и не ценила – принимала, как должное. И вот теперь всё это отбирается. За что? Почему? Вы уже слышали: кто-то пустил слух, что меня видели на шабаше…

- Скажи мне без утайки, Магдалена (ведь ты же знаешь, что тайна исповеди будет соблюдена в любом случае): есть ли в этом хоть какая-то доля правды?

- Нет, святой отец. Это абсолютная клевета. Верите вы мне?

- Я верю тебе, Магдалена.

- Тогда скажите, что мне делать?

Священник задумался:

- Ты помнишь, что сказано в Писании: «Возлюбленные! Огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как испытания для вас странного. Но как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь… Ибо, как Христос пострадал за вас плотью, то и вы вооружитесь той же мыслью. Ибо страдающий плотью перестаёт грешить»¹¹ Понимаешь, Магдалена, Господь попускает тебе испытание. Думаю, он делает это для твоего же блага. Ты сама признаёшь, что не ценила Его милосердных даров, принимала их как привычную рутинную жизнь. Теперь Он как бы говорит тебе: попробуй обойтись без них. Познай, чего ты стоишь сама по себе. У тебя теперь только одна задача: перетерпеть всё и доказать, что ты не виновна.

- Не слишком ли жестокое испытание для невиновной?

- Всякий человек виновен перед Господом. Даже если нас наказывают за чужие грехи, всегда имеется истинная причина для наших страданий. Она – в нас самих, и тебе предстоит эту причину найти.

- Где же её искать, отец?

- Разве ты сама никогда не участвовала в сплетнях, не верила клевете, не отказывала в помощи? Часто причиной всех наших бед является просто малодушие или равнодушие к ближнему. Ибо, как мы относимся к ним, так и они – к нам. А Христос заповедовал: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Но, повторяю, только ты сама можешь понять причину. Для этого тебе и попускается испытание.

- То есть Господь даёт испытание по силам?

- Не так. Это испытание даёт не Господь. Его выдумали злые люди. Но мы все соучаствовали в этом: Корова не доится? Это ведьмина порча! Надоила молоко, а оно скисло? Это соседка-ведьма виновата! Господь только попускает нам испытать, к чему приводит соблазн таких обвинений. Да, это жестокое испытание. Но оно неминуемо, ибо мы все участвуем в бытии друг друга.

- Я не понимаю, отец…

- Я сам понял это только на старости лет. Увы, я не могу передать тебе своё понимание. До всего надо доходить самому.

- Я постараюсь. Вы можете меня причастить, святой отец?

- До окончания следствия я не имею на это права. Но знаю, что буду отвечать на Страшном суде, если откажу тебе в причастии. Я принесу тебе запасные Дары для больных, ибо ты болезнуешь душою. Но ты употребишь их тотчас, на моих глазах. А сейчас прими отпущение грехов!

И он медленно, внятно, очень отчётливо произнёс латинскую разрешительную формулу.

После исповеди и причастия Магдалена сразу почувствовала себя, как на крыльях. Она хотела упорхнуть из церкви так же незаметно, как появилась в ней, но это ей не удалось. Какая-то пожилая женщина лет сорока пяти вдруг схватила её за рукав и оттянула в полумрак за колонну:

- Почему ты здесь, безумная?

Магдалена онемела от неожиданности.

- Я спрашиваю: почему ты ещё здесь? Или не понимаешь, что тебе надо немедленно бежать? Иначе муж сам выдаст тебя на мучения. А перенести их невозможно.

- Отойди от меня, сатана! – отвечала Магдалена, вырывая руку, чтобы перекреститься. – Откуда ты меня знаешь? И почему я не знаю тебя?

- Потому что тебе не было и года, когда я уже побывала в башне. А потом меня изгнали из этого города. Сейчас я заехала сюда только на похороны своего отца – Мартина Гвиннера.

- Ты – та самая Агата, которая донесла на свою мать? – с отвращением воскликнула Магдалена, невольно отстраняясь.

- Да, моя мать Эльза стала одной из первых жертв башни. Говорят, что с нас и началась эпидемия этих кошмарных процессов. Но на самом деле это – всецело вина Совета. Ведь мама поклялась на святом распятии молчать, никого не оговаривать. И она сдержала свою клятву, не смотря на то, что её несколько раз вздёргивали на дыбу. Ведь им нужно было запустить механизм процессов!

- Зачем?

- Затем, что так легче держать город в повиновении. Ведь вокруг уже были лютеране. Но поскольку мама продолжала молчать, то они взяли меня. Разумеется, я наотрез отказалась давать показания на мать. Тогда меня раздели (а я была ещё девушкой пятнадцати лет) и два палача при всём честном народе пороли меня до тех пор, пока я не потеряла сознание. А потом привели в сознание и снова пороли. Не помню даже, какие показания я дала…

- Это не меняет дела, Агата.

- Ты тоже так считаешь? Да, впоследствии даже родная мать укоряла меня в малодушии. Во время очной ставки она сказала: «И почему я не утопила тебя при первом купании!» - «Ах, мама, если бы ты догадалась это сделать!» - в отчаянии отвечала я. Но теперь я не думаю, что сильно ухудшила её положение. Ведь, не смотря на мой оговор, Эльза продолжала молчать. Она понимала, что стоит ей назвать какие-нибудь имена – и охота на ведем будет расти, подобно снежному кому.

Эльзе дробили пальцы в тисках, её подвешивали за вывернутые руки, привязав к ногам самые тяжёлые камни. Она многократно теряла сознание. Они приводили её в чувство холодной водой и снова пытали, пытали, пытали! Это продолжалось более двух месяцев. И хотя Эльза так и не назвала ничьих имён, её отправили на костёр, а обвинили во всём меня. ¹²Вдумайся! Два месяца молчания – и она сгорела, как ведьма! Теперь объясни мне, на что надеешься ты?

Магдалена молчала, задыхаясь.

- Остановить машину, уже запущенную на полный ход, ты не сможешь. Доказать свою личную невиновность? Но даже если ты выдержишь всё, как моя мать Эльза Гвиннер, тебя всё равно сожгут. Только потому, что кто-то (тоже под пыткой) показал, что ты ведьма. И это уже не опровергнуть. Ты ведьма!

- Ведьма! Ведьма в церкви! – послышались возмущённые голоса.

Магдалена поспешно закрыла лицо шарфом и выбежала из дверей.