|
В. Алымов
Иисус сестры Фаустины.
Что за ужас эти сёстры и каждая – отменная ябеда! Они ухитряются доносить друг на друга даже под видом исповеди. И после этого я вынужден прощать их от имени Христа! Невыносимо… Конечно, Христос милосерд, но не до такой же степени! Впрочем, я только подаю от Его имени благодать прощения, а уж способны они её принять или нет – это зависит от искренности их действительного покаяния. Да, такое рассуждение всегда меня утешает. Также как и то, что Христос распялся ради грешников, а не раджи святых. Святые, даже здесь, в монастырях, по-прежнему в подавляющем меньшинстве. Ну, может быть только одна – ради которой я сюда и приехал. Меня просили обратить особое внимание. Да, просили там, на самом верху… Но ничего конкретно не сказали. Ибо, слава Богу, чтят тайну исповеди. А может быть потому, что ещё неизвестно, что она за птица. Да, кстати, где же она? Она подошла к исповедальне последней. - Это вы – сестра Мария Фаустина Святых Даров? – спросил я. - Да, отец мой. Я попытался рассмотреть её лицо сквозь решётку оконца. Это была весьма молодая женщина – лет двадцати пяти. Молодая и очень красивая – как говорят у нас: кровь с молоком. Такие не уходят в монастырь без особых причин. В ней ещё чувствовалось деревенское здоровье, правда, уже подорванное суровым аскетическим режимом. И не чувствовалось никакого нездорового романтизма. Говорила она просто, по-народному, без всякой книжной вычурности. И всё это вместе произвело на меня вполне благоприятное впечатление. Но когда закончилась обычная часть исповеди, я начал спрашивать о её видениях и сразу насторожился. Ибо то, что она рассказывала, не вмещалось ни в какие мыслимые рамки: - Это началось ещё в отрочестве, наверное, на седьмом году жизни, по крайней мере – ещё до того, как я приняла первое Причастие в 1913 году. Тогда мне было уже восемь и я пошла в школу. Но отучилась только три класса – надо было помогать родителям. Потом, в шестнадцать лет я поехала работать в Лодзи… - А что началось-то, дитя моё? – осторожно перебил я. Она замялась: - Ну, я впервые услышала в душе голос Божий. По-моему, это так естественно, святой отец! Но мне никто не верил. И не было рядом человека, который наставил бы меня. В восемнадцать лет я впервые заикнулась о монастыре, но родители не хотели ничего и слушать. Они уже готовили приданое и надеялись, что мой брак поможет им выбраться из прозябания. Ради них я стала заглушать в себе зов благодати различными развлечениями. Иногда это удавалось, а иногда – нет. Потому что моя душа не находила радости в том, что составляет обычную радость других. Особенно мучительным стал для меня один танцевальный вечер. Родители настаивали, чтобы я пошла, хотя бы под присмотром старшей сестры Люцины. Вы знаете парк «Венеция» в Лодзи? - Да. Это около костёла святого Станислава Костки, - отвечал я, невольно захваченный её искренней интонацией. - Вот туда Люцина и повела меня на танцы. А я чувствовала себя так, словно меня ведут в публичный дом. Люцина быстро всучила меня какому-то нарядному и надушенному кавалеру, а сама осталась сидеть на лавочке. Заиграла сладкая-пресладкая музыка, и мы мерно закружились, хотя на душе у меня было пусто и горько. Вдруг… Она замолчала, и я терпеливо ждал, пока сестра Фаустина справится со своим волнением. - Только, пожалуйста, не думайте, что я психопатка, - сказала она вполне трезвым тоном. – Это всё было на самом деле. Вдруг я увидела Его совсем рядом, на расстоянии протянутой руки. И сразу всё исчезло – и музыка, и кружение, и отвратительная сладость. Только Он! - Кто? – не сразу понял я. - Тот, кто сошёл для этого с креста. Он был совершенно наг, но это нагота не ощущалась, как что-то неприличное. Потому что Он был облачён в свои ужасные раны. Всё Его тело было в кровавых рубцах. Язвы от гвоздей буквально пылали. На челе огромный ворох терния. Лицо под ним измученное, но прекрасное. Он смотрел на меня с кротким укором и словно вопрошал: «Доколи Мне ещё терпеть? Доколи вы будете распинать Меня?» - Нет, всё-таки она экзальтированная истеричка, - подумал я с сожалением, но внутренне содрогаясь. Потому что и мне передался ужас этого видения. - Плохо помню, как я вырвалась из объятий надушенного кавалера («Извините, у меня голова болит!»), только на секунду присела рядом с сестрой («Всё кончено»). А потом бочком, незаметно выскользнула из парка и бегом бросилась в костёл. И, как была в бальном платье, рухнула на колени, простёрлась перед Святыми Дарами, умоляя Господа открыть Свою волю обо мне. И в тот же момент поняла, что эта воля мне уже открыта. Что я должна без промедления ехать в Варшаву, чтобы поступить в монастырь. Вот так я очутилась здесь – в монастыре Божией Матери на улице Житной. Сестра Фаустина замолчала, и я осторожно напомнил: - А другие видения? - Это было не видение. Это был Он Сам, - упрямо повторила она. – Я только не знаю, зачем Он это сделал, почему выбрал именно меня, а не какого-нибудь грамотного богослова, вроде Вас, отец Юзеф… Это была колкость, но я проглотил её молча. Я слишком хорошо знал, что Бог выбирает для своих чрезвычайных сообщений простые и чистые души. А грамотные богословы потом только ходят вокруг и ахают, как это было в Лурде, в Фатиме и в других известных случаях. - Я оказалась совершенно не готова к исполнению Его великого поручения, - тихо жаловалась сестра Фаустина. – Во время прохождения новициата, меня стали одолевать духовные помрачения. - Что за помрачения? – с невольным участием спросил я. - Это началось весной 1927 года. Я перестала чувствовать радость молитвы. Молитва давалась мне теперь с большим трудом, а место радости занял страх. Я даже хотела перейти в другой монастырь. И это, не смотря на то, что Мать-настоятельница была очень добра ко мне и специально послала меня отдохнуть в Сколимов, неподалёку от Варшавы. Там, ночью, я увидела Ангела-Хранителя, который безмолвно поманил меня за собой. И в следующий момент оказалась в каком-то мглистом месте, полном тусклого огня. Там было множество страдающих душ. Я думала, что они страдают от этого огня. Но они отвечали мне, что наибольшее их страдание – тоска по Богу. Тогда я поняла, что это чистилище, в которое даже Бог не заглядывает. Только Матерь Божья иногда показывается здесь и приносит прохладу. Она похожа на далёкую звезду и души грешников называют Её «Звездою Морскою». - «Ave Maris Stella!», - прошептал я. - Да, именно так. Но Ангел-Хранитель дал мне знак, что пора уходить. И перед самым выходом я услышала Чьи-то слова: «Здесь кончается правосудие и начинается Моё Милосердие». Но я ещё не понимала, что это станет началом великого откровения. Я вообще ничего не понимала тогда. Простые истины веры вдруг оказывались для меня закрытыми, душа терзалась и нигде не находила утешения. Меня одолевало уныние и соблазнительные мысли: «Зачем я нужна здесь? Зачем предаваться аскезе? Угодно ли это Богу?» Вместе с тем я понимала, что отторжение от Источника вечной Жизни это и есть чистилище или даже ад. На Великом посту я ощущала предельный упадок сил и духовную немощь. Я обратилась в ничто… - А потом? - Потом была Страстная Пятница 15 апреля 1927 года. Во время вечерней адорации я внезапно ощутила такое мощное присутствие Бога, что мгновенно забыла обо всём. Это было мгновенное, но необычайно сильное ощущение. Я как мотылёк влетела в огонь небесной любви, но не сгорела, а словно истаяла от восторга. С этого момента я постоянно ощущала Божий свет. А главное я знала, что это признак поселившегося внутри Божества. Тогда со мной стали твориться странные вещи. Однажды на Рождество настоятельница разрешила нам съездить в Юзефинек. Сёстры уже ожидали меня у калитки. Я спешила к ним, но, когда проходила мимо нашей маленькой часовни, меня вдруг окликнули изнутри: «Иди, но Я оставляю у Себя твоё сердце». И внезапно почувствовало, что в моей груди больше нет сердца… - Ну, просто клинический случай скрытой истерии, - подумал я. – Всё-таки она сумасшедшая! А жаль… Между тем сестра Фаустина продолжала: - Наконец, в феврале прошлого года, случилось самое главное. Однажды вечером, находясь в келье, я увидела Иисуса Христа, одетого в белое. Одна его рука была поднята для благословения, а другая касалась одежды на груди. И оттуда, из-под складки одежды исходили два широких луча: один – красный, другой – бледный. Они били мне прямо в глаза, но не слепили. Я смотрела сквозь них с ужасом и радостью. Потом услышала внутри себя: «Напиши образ, который ты видишь. И образ этот будет почитаться во всём мире, как икона Божьего Милосердия. А Я обещаю, что души, чтящие её не погибнут». Я слушал, затаив дыхание: - Тебе известно, сестра, что означает этот образ? - Да, отец, Он открыл мне это. Бледный луч означает воду Крещения, которая очищает души от первородного греха. А красный – означает кровь, пролитую за нас для того, чтобы она стала жизнью душ. И блажен всякий, кто будет жить в их свете. Потому что эти два луча означают все таинства Церкви и все лучи Святого Духа. Нет, она не сумасшедшая, - внезапно понял я. – Просто ей дано было увидеть самую суть нашей веры в одном бездонно ёмком образе. Но почему именно ей? - Я много раз пыталась избежать этих откровений. Я просила Христа дать мне знак, что Он не видение расстроенной психики и что это откровение действительно исходит от Него. И услышала в ответ внутренний голос: «Я дам знак твоим настоятельницам». Ах вот оно что! И перепуганные настоятельницы, конечно, донесли в консисторию. А оттуда прислали меня, чтобы разобраться. И что же я скажу? - Сёстры, наверное, досаждают Вам? – спросил я участливо. - Нет, что Вы! Они очень добры. Она святая! – с трепетом догадался я. – Но тут же одёрнул себя: Осторожнее! Такие суждения может выносить только Церковь после тщательного и всестороннего исследования.1 А моя задача – простое и беспристрастное свидетельство. - Самая большая сложность в том, что Он велел мне нарисовать этот образ в виде иконы. Но ведь я совсем не умею рисовать! Может быть, вы освободите меня от этого, отец? – наивно спрашивала сестра Фаустина. Она, кажется, совсем не понимала, что духовник должен быть ещё большим слугой Божьим, чем монахиня. И, словно в подтверждение этого, я вдруг почувствовал, как откуда-то сбоку на меня дохнуло божественной бесконечностью. Это был словно мгновенный отблеск, но такой мощный, что мне захотелось упасть на пол, как апостолам во время Преображения. Я сразу понял, что это подсказка свыше. Теперь я хорошо знал, что надо говорить: - Я ни от чего не освобождаю тебя, сестра. Тебе нельзя уклоняться от этих откровений. Но ты обо всём должна говорить исповеднику. Пока ты будешь исповедоваться у меня. Но впоследствии у тебя будет постоянный духовник. На выходе из монастырского корпуса меня поджидала встревоженная настоятельница мать Роза: - Ну что вы скажите, отец Юзеф? Я напустил на себя недоступный вид: - Вы имеете в виду тайну исповеди? - Ах, нет! Конечно, нет! Только Вашу оценку духовного состояния нашей сестры… - Ведь Господь уже дал вам знак, чтобы вы исполняли всё, что Он через неё откроет и пожелает. Чего же ещё? - Вы не присовокупите к этому никакого совета? - По сравнению с сестрой Фаустиной я человек грешный и очень маленький. У неё должен быть постоянный исповедник, настоящий опытный духовник. Вот об этом и позаботьтесь!
Как я узнал впоследствии, они всё выполнили весьма старательно. В духовники пригласили ксёндза Михала Сопочко. Через несколько лет я снова побывал в этом монастыре, познакомился с ним и убедился, что он человек большого религиозного опыта. - Как поживает Ваша подопечная сестра Фаустина Святых Даров? – спросил я. - Хорошо, - отвечал он, сухо поджимая губы. – Она уже на небесах, в отличие от нас. Она сгорела, как мотылёк в огне Божественной любви. Очень быстро – в тридцать три года. - Возраст Иисуса Христа! – не выдержал я. - Ну да. Он выбрал невесту Себе под стать, руководствуясь только Своим вкусом. - Вы как-то мрачно шутите, отец Михал. Разве это не прискорбно – умереть такой молодой? - Откуда мы можем знать? Может быть прискорбнее оставаться в этом мире. Вы слышали о присоединении Австрии?2 О Мюнхенском соглашении?3 Об оккупации Чехословакии, Мемеля и Албании?4 - Неужели вы думаете… - Теперь, когда уже нет смысла хранить тайну исповеди, могу вам сказать, что однажды сестра Фаустина видела Варшаву в образе Содома или Гоморры – в руинах и в пламени.5 Он сказал ей, что это должно случиться из-за оскудения любви, из-за того, что нарушены все заповеди – божеские и человеческие. Так что поверьте, отец Юзеф, Тот, Кто призвал её из этого мира в лучший, лучше нас с вами знает где уготовлено истинное благо любящим Его. Однажды Он сказал ей: «Для тебя Я всегда буду таким, каким ты Меня видишь». Она видела Его отнюдь не грозным Судией, а прекрасным и милосердным. А последнее, что она сказала мне: «Отец, я стала небесной хостией. Но вы же понимаете, что хостия – это жертва…» Я подумал тогда, что это знамение для всех нас. Возможно, мы все призваны стать жертвой за грехи мира. Ведь Польша находится как раз посредине между Германией и Россией. - Россия? Невозможно! Россия – это Достоевский, это – Толстой… - К сожалению, сейчас Россия – это только Сталин. А он ненавидит Польшу с того самого 1920 года, когда мы отбили его наступление на Варшаву, и он сам еле унёс ноги. После этого у них рухнула идея мировой революции. Сталин мстительный человек. Этого он нам никогда не простит… - Это что же – война?6 - А вы что, не помните Фатимского откровения? «Если Россия не обратится, то она распространит свои лжеучения по всему миру, вызовет войну и преследование Церкви…» Она не обратилась. - Но как Бог может допустить?.. - Вы не хуже меня знаете, что Бог не может отменить свободы человеческой воли (в том числе злой и греховной воли), иначе творение потеряло бы смысл. Но Он провозглашает через сестру Фаустину культ Милосердия, и что может быть важнее в виду назревающих событий? - Ах, если бы человечество прислушивалось к откровениям святых! - К чему же тогда ещё прислушиваться? Сестра Фаустина умерла ради вот этого. - Что-нибудь осталось от неё? - О да! Одна икона. Пройдёмте сюда, в часовню! Мы вошли в маленькую монастырскую часовню, из глубины которой она однажды услышала божественные слова «Я забираю твоё сердце». В алтарной нише я увидел Того, Кто их произнёс. Он стоял весь в белом. Одна рука поднята для благословения, другая касалась одежды на груди. И оттуда, из-под складки одежды, исходили два широких луча: один – бледный, другой – красный.
|
