В. Алымов.

ИСХОД

(Библейско-исторический роман)

Часть I. Царский внук.

Глава 1. Мать и сын.

– У его величества уже около ста пятидесяти детей. Это – от пяти цариц, двадцати пяти младших жен и множества наложниц. А сколько у него внуков – трудно даже сосчитать. Думаю, что самого фараона (да будет он и дальше жив, здоров и силен) это меньше всего интересует. Поэтому обо мне он вряд ли вообще помнит.

– Конечно, сын мой, у него достаточно более важных дел. Но ведь мой царственный отец (да живет он вечно) не только занятой человек. В нём воплощён бог Хор, которому нет равного, который оценит и запомнит каждого верного своего служителя. Обратись к нему. Доведи до его уха твое имя. До сих пор ты просто не напоминал о себе. А между тем, с твоим образованием можно стать большим человеком при дворе.

– К-как матушка! П-променять сей п-покойный п-приют на тот п-придворный муравейник! – заикаясь от волнения, вскричал сын. И, вскочив со своего изящного стула, быстро заходил по беседке, увитой виноградной лозой.

Женщина невольно улыбнулась:

– Успокойся, Мос! Я тебя понимаю. Ведь я и сама больше всего на свете люблю уединение. Но разве я упустила бы хоть одну возможность послужить моему божеству в храме или в торжественной процессии? И ты тоже должен послужить родному Египту. А Египет – это фараон. Он исполнен мудрости, его замыслы совершенны и распоряжения превосходны. Он тот, кто сокрушает рог, чей грозен лик, чье имя Победитель врагов.

Молодой человек не удивился этой ритмической речи, напоминающей отрывок храмового гимна. Он всегда помнил, что его матушка Фермути,¹ одна из старших дочерей фараона, уже давно приняла посвящение в младший жреческий сан и вела жизнь благочестивой мирянки-затворницы. К сорока годам она превратилась в тихую и самоуглубленную подвижницу. Сын оставался ее последней отрадой. И вот теперь ей самой приходилось уговаривать его покинуть мирное поместье на берегу нильского протока ради полной соблазнов жизни в столице.

Однако безошибочным материнским чутьем она понимала, что дальнейший размеренный покой и углубленные филологические занятия не пойдут на пользу молодому аристократу. Хапимосу шел уже двадцать четвертый год. Он завершил полный курс наук и военного обучения. Теперь пора было думать о карьере и женитьбе. Ибо в этом возрасте уже возникают постоянные привязанности. Да не допустит Исида, чтобы ее сын привязался сердцем к какой-нибудь недостойной служанке! Пора подхлестнуть его честолюбие.

Фермути подозвала рабыню, дежурившую у входа в садовую беседку, и приказала:

– Пойди, милая, возьми в моей спальне шкатулку с письмами и принеси сюда!

Белая рубашка девушки замелькала в кружевных тенях, которые отбрасывала на садовую дорожку пронизанная густыми вечерними лучами листва сикоморов, тамарисков и кустов акации. Фермути взяла со столика яйцевидный бокал с прохладительным напитком и, смочив горло, пронзительно взглянула на сына. Глаза у нее были глубокие, как омуты, в удлиненных обводах малахитового порошка, отражавшего слишком яркий солнечный свет. А ее цветной калазирис был вышит сине-зеленым узором, имитирующим оперение священного ястреба.

– Я ведь уже говорила тебе, Мос, что получила очередное письмо от своих старых подруг, Инферети и Бакмут? Помнишь – с которыми я когда-то пела в храме Исиды? Так вот они сообщают, что его величество (да живет он вечно) собирается взять еще одну жену.

– Воистину, небесный Хор посылает ему сверхчеловеческие силы! – вежливо удивился сын. – Ведь его величеству уже пятьдесят восемь лет!

– Это не просто очередной брак. Он будет иметь огромное значение для всей земли. Потому что невеста – дочь самого царя Хаттусили.²

– Да неужели? Хеттская принцесса! Дочь того самого народа, который всегда считался враждебным! С которым шли бесконечные войны еще до моего рождения. И все мы выросли на рассказах о знаменитой битве под Кадешем.³

– Но потом же был заключен мирный договор! Тебе было тогда уже двенадцать лет, Мос. Ты должен это помнить.

– Смутно. Что может п-понимать двенадцатилетний мальчик? Для него воинственные рельефы на стенах храмов затмевают все. Боевые колесницы. Его величество – п-прекрасный, юный, лично разбивающий палицей головы врагов. Тонущий в Оронте князь Алеппо. Над ним ваятели особенно любили п-поиздеваться. Иногда даже изображали его вверх ногами. Как собственные воины, не церемонясь, трясут его, чтобы откачать воду, которой он нахлебался… Ах, это все так живо, словно я сам участвовал в т-том эпохальном сражении! И вдруг – б-б-брачный союз!

Хапимос так разволновался, что снова стал заикаться, вскочил со своего резного стула и сошел по ступеням беседки. На садовой дорожке он тут же столкнулся со служанкой, которая несла целую корзину пергаментов. Фермути безошибочно выбрала из них нужное письмо и подошла к сыну:

– Пока вопрос об этом браке еще не решен. Пока только еще идут переговоры. Инферети пишет об этом очень осторожно и намеками. Где же это? А! Вот: «Ведутся переговоры и переписка. Сейчас при дворе нужны аристократы, владеющие вавилонским языком». Это, конечно, намек на тебя, сын мой. Ведь других аристократов, говорящих на международном вавилонском языке у нас нет.

Хапимос взял у нее листок пергамента и пытливо впился глазами в иеротические каракули.⁴

Нет, он вовсе не лишен честолюбия, с облегчением подумала Фермути. И все же не решается оставить мой дом. Почему? Неужели боится своего заикания? Надо спросить об этом прямо:

– Что беспокоит сердце твое, сын мой?

– Тайна моего п-происхождения, мама. П-помнишь мою п-победу на прошлых соревнованиях? Я не рассказал тебе тогда, что один из п-побежденных мною повес утешал другого: «Не огорчайся! Это ведь не настоящий царевич, а п-п-приблудный!»

– Никто не имеет права говорить так! – вспыхнула Фермути. – Я усыновила тебя вполне официально, значит, ты мой сын.

– Но все-таки эта история, которую ты мне рассказала… Ну, п-про то, как я п-приплыл к тебе в корзинке… Я п-потом нашел ее в клинописной поэме Саргона…

– Я тебя не понимаю, Мос. Неужели ты подозреваешь меня во лжи? Но я даже не знаю, кто такой этот Саргон и что он написал.

– П-правда? Саргон Шаррумкен⁵ был создателем первой месопотамской империи, тамошним фараоном. Уже достигнув вершин величия и славы, он не постеснялся рассказать во всеуслышание, что был внебрачным сыном одной жрицы и подкидышем. Вот как я перевел это на наш египетский язык:

«Понесла меня мать моя, жрица, родила меня втайне.

Положила в тростниковый ящик, вход мой закрыла смолою.

Бросила в реку, что меня не затопила.

Подняла река, понесла меня к Акки, водоносу.

Акки водонос багром меня поднял.

Акки водонос воспитал меня, как сына…»⁶

Фермути присела на ступени небольшого квадратного пруда, окруженного каменным бордюром.

На его зеркальной глади белели цветущие кувшинки, меж которыми тихо плавала одинокая серая уточка.

– Клянусь Исидой, я никогда не слышала этой истории. Впрочем, она доказывает лишь то, что история всегда повторяется. И подобный способ подбрасывать детей, распространен не только у нас. Однако я вытаскивала тебя не багром, а послала служанку. Она разделась, вошла в тростники и достала запутавшуюся в них корзину: «Госпожа! Там мальчик! И такой хорошенький!» Я посмотрела: действительно хорошенький. Тебе было уже, наверное, месяца три и ты был очень крупный. А мне тогда едва исполнилось шестнадцать и очень хотелось иметь живую куклу. Наверное, я уже понимала, что дочь фараона может и не дождаться выгодного династического брака…

Фермути усмехнулась своим воспоминаниям и тому, как доверчиво тычется клювом в ее протянутую руку серая уточка. Хапимос осторожно присел рядом, с нетерпением ожидая продолжения.

– Я внимательно слушаю тебя, мама. Может быть, ты вспомнишь что-нибудь еще? Какие-нибудь п-признаки, по которым можно было бы догадаться…

- Ах, я понимаю, что тебя интересует, но боюсь огорчить… Дело в том, что я сразу подумала: «Это из детей иври».⁷

Хапимос действительно огорчился и с досадой сдвинул брови. Иври были самой презренной народностью среди азиатских рабов, трудившихся в Дельте. Все египтяне их дружно ненавидели.

– Но п-почему! П-почему ты подумала так?

– Во-первых, потому, что в те времена иври слишком расплодились и наш чати⁸ повелел топить у них всех младенцев мужского пола. Их бросали в реку или пускали по воде, как тебя… А во вторых, когда я нашла тебя, рядом тут же оказалась какая-то девчонка лет десяти – из тех, что крутятся повсюду: «Не сходить ли мне и не позвать ли к тебе кормилицу, чтобы она вскормила тебе младенца?» - предложила она.⁹ Разумеется, я согласилась. И она тут же привела мне кормилицу из иври. Я помню, что заплатила ей продуктами и холстом за то, что она выкормила тебя. А что все это - правда, доказывает имя, которое мы тебе дали.¹⁰

– А ее имя ты запомнила?

– Конечно, нет! У них такие ужасные имена. Но у меня где-то записано… И если хочешь, я могу посмотреть. Думаю, она до сих пор живет на окраине столицы. Так ты поедешь туда, сын мой?

– Да. Завтра же! - Хапимос решительно встал и протянул матери руку: - Пойдем! Уже вечереет. А я хочу еще собрать нужные вещи.

– Но я вовсе не тороплю тебя, сын мой! Ведь я должна еще составить рекомендательные письма.

– Для его величества?

– Нет! Его величество (да живет он вечно) не будет заниматься твоим назначением. Я напишу своей сестре Мерит-Амон. Но все эти вопросы при дворе решает Носитель Царского Опахала. Это самый главный из придворных чиновников. А второй после него носит столь же древний титул Хранитель Царской Чаши. Это главный советник фараона. Запомни, Мос, что твоя судьба зависит только от них.

Сын и мать вошли прохладный вестибюль, расписанный на темы празднества богини Исиды.

– П-пожалуйста, поищи имя этой моей кормилицы, - напомнил Хапимос.

– Хорошо, – Фермути ласково коснулась носом его лба и пожелала спокойных сновидений.

Но Хапимос еще не собирается спать. Едва войдя, в свои покои, он требует у девушки зажечь переносную лампу и достать дорожный сундучок. Ему нужно собраться.

Она возвращается уже в одном только набедренном пояске и, выразительно поводя глазами, спрашивает, какие еще будут приказания. Хапимос прекрасно знает, каких приказаний она ждет, но, как всякий молодой вельможа, уже достаточно пресыщен подобными услугами. Поэтому он лишь ласково гладит девушку под подбородком и велит ей идти.

Скорчив обиженную гримаску, служанка поворачивается на пятке и направляется к двери, преувеличенно виляя узкими бедрами. А Хапимос раскрывает книжный шкаф, берет лампу и оглядывает свои сокровища. Все эти свитки пергамента, папирусы и кожаные футляры взять с собой, конечно, невозможно. Только самое драгоценное. Например, вот этот набор глиняных табличек, купленных у мадианских купцов за нескольких волов. Здесь знаменитый вавилонский эпос о Гильгамеше. Или вот эту древнюю мистическую поэму о сошествии богини Иштар в подземное царство. Вот этот классический рассказ Синухета. Или вот этот прекрасный, но ныне официально запрещенный гимн Атону, который есть солнце, но одновременно выше и больше солнца:

«Ты появляешься прекрасный на шатре небес,

облеченный в солнечный диск, начало жизни!

И, восходя над восточным горизонтом,

наполняешь всю землю красотой…»¹¹

В комнате уже совсем темно. А он все перебирает свои ненаглядные манускрипты в свете лампы, над которой вьются ночные мотыльки. Вьются, обжигаются, падают и опять взлетают, неудержимо стремясь к манящему их огню. Вот так и человек обречен устремляться к некому невещественному огню, который грозит ему гибелью, но и величайшим наслаждением. Ибо это божественный огонь. Он обжигает, но и животворит.

Глава 2. Столица.

Утром следующего дня Хапимос надел свой лучший парик и белоснежный сусх, а бедра обернул плиссированным синдоном. В свою лучшую колесницу с накладными золотыми рельефами он велел запрячь двух сирийских жеребцов.

– Я видела благоприятный сон, - говорит Фермути, протягивая ему верительные письма. – Будто ты стал матросом и взобрался на высокую мачту. Вот возьми ещё этот амулет. Он изображает глаз Амона и защитит тебя от козней придворных завистников.

Хапимос нежно обнимает мать и решительно устремляется к лошадям. Он правит сам, без колесничего, гордо стоя в изящном резном кузове и крепко сжимая в мускулистых руках позолоченные поводья. Два черных раба в красных набедренных повязках бегут впереди него. Слуги-шемсу с поклажей, задыхаясь, спешат позади. Дорога пролегает по дамбе вдоль Танисского рукава Нила, по которому снуют бесчисленные разнообразные суда. Вниз плывут огромные баржи со строительными блоками из каменоломен Сиене.¹² Вверх по течению идут под парусами глазастые корабли благочестивых паломников Амона и почитателей Абидосского Осириса. Слева от дамбы тянутся обширные заливные луга и пастбища, а справа лежат тщательно возделанные поля.

Ехать ему недалеко. Вскоре впереди уже показываются городские стены и обелиски. Хапимос резко сбавляет ход, а потом и совсем останавливается, потому что дорога запружена погонщиками скота, которые ведут перед собой стада с пригородных лугов. Здесь некогда был древний город Аварис, о котором ныне напоминают только поросшие деревьями развалины цитадели, да старый храм Сета. По воле судьбы первые Рамессиды принадлежали к почитателям Сета и даже были верховными жрецами этого бога раздора и вражды. Похоронив своего отца Сети,¹³ нынешний фараон решил почтить место, откуда происходил его род. Решено было не восстанавливать древний Аварис, но заложить к северу от него новую царскую резиденцию – Пи-Рамсес.¹⁴

Сразу же началось грандиозное строительство, на которое согнали азиатских рабов со всей Дельты.¹⁵ Теперь эта резиденция уже превратилась в северную столицу, готовую поспорить с древними Фивами. Хапимос с законной гордостью взирает на мощные кирпичные стены, утопающие в зелени свежей листвы. Четверо городских ворот с высокими башнями-пилонами смотрят на все четыре стороны света. От них тянутся оживленные дороги и каналы. Но юный город уже выплескивается за свои стены. Здесь, в предместье, теснятся глинобитные хижины азиатских рабов-иври, растет некрополь, а рядом строится храм.

Негры, наконец, прокладывают путь через запрудившее дорогу стадо и Хапимос снова трогает коней, направляя их к южным воротам. Эти ворота особенно хороши, потому что перед их симметричными пилонами торжественно восседают колоссальные изваяния самого фараона и его первой жены Нефертари. Красавица из аристократического фиванского рода, она родила государю шестерых детей, среди которых была и Фермути, мать Хапимоса.

Царица Нефертари умерла всего восемь лет назад – сразу после паломничества к нубийскому храму богини Хатхор (где тоже стоят ее колоссальные статуи). Вообще фараон повелел уставить ее изваяниями весь Египет. Матушка говорила, что после смерти любимой жены владыка обеих земель просто обезумел от горя. Он настолько любил Нефертари, что желал видеть ее повсюду. По странному стечению обстоятельств младшая сестра матушки, Мерит-Амон, с годами стала вылитой копией Нефертари. Фараон постоянно держал ее при себе, без устали любовался дорогим лицом и, в конце концов, решил, что Нефертари не умерла, а только перевоплотилась. Тогда он сделал любимую дочь своей главной женой. И, хотя окрестные народы содрогнулись от неестественности этого брака, в самом Египте к нему отнеслись с пониманием. Да и кто посмел бы осудить поступок воплощенного бога? Главное – что к фараону с тех пор снова вернулись разум и здоровье.

Хапимос невольно улыбнулся. Ведь благодаря всему этому он оказался племянником самой царицы Египта. И, конечно, мог бы рассчитывать на большое влияние при дворе. Если бы только не слухи, что он всего лишь подкидыш! Какая досада! Неужели он действительно происходит от презренных иври? Да вот же они – снуют у стен, разгружают теги с кирпичами. А вот целая колонна полуголых и совсем голых рабов с какими-то тюками за плечами. Все грязные, небритые с лохматыми, как у зверей, головами… Бр-р-р!

Среди гомона и пыли шагают солдаты, сборщики податей, каменщики и ремесленники, крестьяне и торговцы. Но, увидев молодого вельможу на сверкающей золотом колеснице, все они почтительно расступаются. Хапимос медленно въезжает в узкие врата, чьи распахнутые створы сбиты из драгоценного и крепчайшего ливанского кедра, но одеты в бронзовый оклад с искусными рельефами. По бокам стоят два ряда гипнотизирующих друг друга сфинксов из глянцево-черного гранита. А сразу за ними открывается огромный пыльный плац, по которому маршируют войска и разъезжают боевые колесницы. Видимо, готовится очередной парад.

Главная улица слева вымощена базальтом и тянется параллельно реке. Она запружена покупателями, которые в сопровождении слуг снуют вдоль бесконечных лавок и меняют одни товары на другие.¹⁶ Хапимос направляет свою колесницу по краю площади прямо к стенам дворца, справа от которых располагаются корпуса царских мастерских и царских конюшен, а за ними – казармы гарнизона. Это и есть резиденция фараона.

Ворота её охраняют суровые стражники в поношенных париках, заменяющих им головные уборы. Они сдержанно приветствуют молодого вельможу от имени богов охраняющих город. В ответ Хапимос воздает славу небесному соколу Хору, а также Сету и Птаху, чьи храмы возвышаются за северными воротами. Сойдя с колесницы, он называет себя и просит встречи с Носителем Царского Опахала. Дородный дворецкий, неторопливо переваливаясь на толстых ножках, закрытых до колен льняной юбкой с белым передником, проводит его сквозь прохладный вестибюль. В приемном зале, словно живые, растут коричневые колонны в виде стеблей папируса с зелёными капителями. Расписные стены и потолки, узорные полы и карнизы радуют глаз живостью красок. Их дополняют пышные орнаменты, изысканная драпировка и драгоценные украшения.

– К-какая к-красота! – невольно восклицает Хапимос. – А там, на втором этаже, где обитает его величество (да живет он вечно), наверное, еще п-прекраснее?

Дворецкий с недоумением оглядывается на молодого заикающегося от восторга провинциала:

– Да, господин, говорят, там почти небо. Но только избранным позволено восходить на второй этаж. Я, например, не был там еще ни разу.

Преподав этот урок любопытному визитеру, он отдергивает входную занавеску и докладывает о нем следующему слуге. Здесь, в приемной великого визиря и Носителя Царского Опахала приходится изрядно потомиться, потому что посетителей вызывают не в порядке очереди, а по их значению. Сначала, конечно, принимают главного архитектора Мэя, потом – каких-то придворных магов и чиновников с серебряными пластинками на груди. А Хапимос все еще жует фрукты, выставленные в вазах на высоких бронзовых подставках, и рассматривает росписи, изображающие, конечно, великую победу под Кадешем.

Вот ударный отряд хеттского царя Муваталли нападает на второй египетский корпус, пересекавший равнину для соединения с авангардом фараона. Соседняя картина показывает военный совет его величества, прерванный внезапной атакой. Хеттские войны на тяжелых бронированных колесницах-крепостях прорываются к самой штабной палатке. Кажется, что поражение неминуемо. Но его величество не теряет присутствия духа. Он вскакивает на колесницу и увлекает за собой личную гвардию. Следующие картины показывают немыслимые подвиги героев. И вот уже атака хеттов отбита, они отступают к реке, давят друг друга, бросаются вплавь, тонут. Только князя Алеппо, наглотавшегося воды, успевают вытащить на другой берег и начинают откачивать…

И хотя Хапимос много раз видел эти образцы государственной пропаганды (одни и те же на всем пространстве огромной империи), его снова охватил какой-то почти детский восторг. Он чуть было не пропустил своего вызова. И очнулся только тогда, когда слуга взял его за руку и провел за следующую занавеску. На мгновение ему показалось, что это – продолжение красочной стенной росписи:

Хранитель Царского Опахала неподвижно восседает в высоком золоченом кресле, инкрустированном бирюзой, в окружении целой свиты неподвижно застывших писцов с дощечками на коленях. У него огромный роскошный парик, спадающий на грудь, и лицо сфинкса с вечно-загадочной полуулыбкой. Придворные чиновники и просители выстроились у подножья кресла под неусыпным надзором блюстителей закона. Здесь уже все дела рассматриваются в порядке очереди. Большинство дел представляют собой просьбы о пересмотре судебных вердиктов. Время от времени Хранитель напоминает, что говорить надо коротко и по существу. Хапимос невольно заикается, произнося положенное приветствие.

– Мы рады видеть тебя и непременно передадим ее величеству Мерит-Амон приветственные слова от ее сестры, благочестивой Фермути, - отвечает великий визирь, мельком проглядывая пергамент.

– Но… я надеялся вручить это п-письмо лично, - разочарованно произносит Хапимос.

– Мы сожалеем о том, что ее величества сейчас нет во дворце. Она сопровождает своего божественного супруга и владыку обеих земель (да живет он вечно), отбывшего в Опет.¹⁷

– Матушка, к-конечно, не знала об этом, но на всякий случай вручила мне второе письмо – специально для вас.

Великий визирь проглядывает и второй пергамент, причем на его бесстрастном лице мелькает, наконец, проблеск интереса:

– Ты действительно знаешь вавилонский язык?

– Да, к-конечно. Я свободно ч-читаю и неплохо говорю на языке великого Хам-мурапи.

– Очень хорошо, - кивает визирь. – Мы непременно воспользуемся твоими талантами. А пока рекомендуем тебе встретиться с главным архивариусом дворца Неферкаптахом. Слуга проводит тебя.

Неферкаптах обитал в одной из пристроек дворца. Он оказался пожилым человеком с голым, как у жреца, черепом и подслеповато моргающими глазами. Хапимоса он встретил недоверчиво и сразу же сунул ему какую-то глиняную табличку.

Хапимос только улыбнулся:

– Это стандартная надпись ассирийского царя Адад-нерари:¹⁸ «Ададнерари, светлый государь, наместник богов, основатель городов, истребитель мощных племен касситов, кутиев, лулумеев и шубарейцев, побивший всех врагов вверху и внизу, поправший страны их от Лубду и Рапику до Элухата, державший всех людей, расширивший границы и пределы, царь, к ногам коего Анну, Ашшур, Шамаш, Адад и Иштар склонили всех правителей и государей, славный первосвященник Эллиля, сын Арикденилу, наместника Эллиля…»¹⁹

– Достаточно! – просиял Неферкаптах. – Ты вполне бегло читаешь, хотя текст не из легких. У кого учился?

– Моя матушка Фермути имеет много друзей среди жрецов Изиды, - скромно отвечал Хапимос.

– Отлично! Я давно уже нуждаюсь в толковом помощнике, потому что стал слабеть глазами. К сожалению, среди столичных искателей чинов почти нет образованных людей. Между тем, нам скоро понадобится человек, который мог бы общаться с иноземными послами, составлять торжественные речи для его величества (да живет он вечно) и лучше, если это будет член правящей фамилии.

– Речь идет о хеттских послах? – неосторожно спросил Хапимос.

Старик Неферкаптах сразу прикусил язык:

– Пока еще рано говорить об этом. Мы должны дождаться его величества и ответного послания. А тебе молодой человек, надо, прежде всего, освоиться в городе и научиться работать с иноземцами. Их здесь достаточно много.

– Это я уже успел заметить наставник, - почтительно наклонил голову Хапимос. – Купцы из области мадианитян, Нахарика, страны Пунт…²⁰

– Ну да, ведь мы находимся на главном торговом пути, идущем вдоль побережья. А, кроме того, нам везут товары морем – из Сирии и с островов. Тебе придется подробно изучить эти торговые связи и народности, чтобы во всем учитывать выгоду Египта. Что они могут дать нам? Как переманить сюда их лучших ремесленников и мастеров? Вот – основная задача нашего ведомства. А не только дипломатическая переписка.

Из дворца Хапимос вышел, как на крыльях. Отпустил свою колесницу со слугами и в сопровождении одного только рослого раба-негра отправился бродить по улицам столицы. Дома на улицах, прилегающих ко дворцу, были добротные, кирпичные, в два-три этажа. На их плоских крышах возвышались огромные лари, полные зерна. А перед нарядными полосатыми фасадами росли сикоморы или стояли гранатовые деревья и пальмы дум в ярко раскрашенных глиняных кадках. По каналу, пересекавшему улицу, сновали прогулочные папирусные лодки. Слышался смех и оживленный говор. В городском парке у стены паслось жирное стадо Амона. У Хапимоса кружилась голова от всеобщего изобилия и веселья, от дерзких и восхищенных взглядов женщин.

Да, конечно, он молод и хорош собой – статный, широкоплечий, мускулистый. И во дворце скоро оценят его таланты. Вся жизнь только еще начинается. И начинается великолепно!

– Нам следует свернуть здесь, господин, - почтительно напомнил раб.

– Ах да! Я и забыл. Давно не был в Пи-Рамсесе, - беспечно рассмеялся молодой вельможа.

Городской особняк его матушки стоял на Второй Дворцовой улице между каналом и западными воротами. Фасад его тоже был полосатым, поскольку каменщики клали горизонтальные ряды кладки на известняковый раствор. Но дверь с металлическими накладками и символами Исиды была обрамлена выступающим портиком с двумя колонками в виде стеблей папируса. Слуги уже суетились вокруг, закатывая колесницу в соседнюю конюшню; и какие-то служанки торопливо протирали пол в вестибюле. Сопровождаемый приветственными возгласами, Хапимос прошел в свои апартаменты, расписанные сценами священной Абидосской процессии, и, опустившись в кресло, оглядел радостно теснившихся слуг:

– Где мой с-сундук с-с документами? – спохватился он.

– Здесь, господин, - успокаивающе закивали шемсу. – Вот проверь, пожалуйста! Все в полном порядке.

Хапимос открыл крышку и бережно перебрал драгоценные манускрипты. Между Поучением Мерикара и предсказанием Ипусера ²¹ он обнаружил записку, нацарапанную заботливой материнской рукой:

«Имя твоей кормилицы – Иохаведа».

И весь праздничный свет сразу померк в его глазах.

 следующая страница