|
В. Алымов.
Изенгеймский алтарь.
Завтрак в лютеранской монастырской общине состоял из обычных бутербродов и мюсли, а под именем кофе подавали отвратительную бурду цвета топлёного молока. Единственным утешением было то, что мы сидели рядом с теологом Битнером, который увлекательно рассказывал об эволюции эсхатологических идей в Библии (он – автор Лексикона по апокалиптике). А сразу после завтрака к нам подошли Эльза-Бригитта и Христиана Вольф. Вид у них был отчасти заговорщицкий и таинственный. С таким видом родители подкладывают под ёлку рождественские подарки для своих чад. А чадам, естественно полагается изображать, что они спят и видят во сне Санта Клауса. - Мы предлагаем немножко прогуляться, - начала Эльза-Бригита. - Да! Слегка прокатиться на авто, - подхватила Христиана. - Прекрасная мысль, - согласился я, добросовестно играя роль спящего чада. Но моя благоверная всё-таки не удержалась и полюбопытствовала: - Прокатиться? А как далеко? - Во Францию, - отвечала Христиана, предвкушая спец-эффект. Действительно, переглянувшись с Адой, я увидел на её лице отражение собственной растерянности. Дело происходило летом 1992 года – всего через восемь месяцев после развала Советского Союза. И в головах у нас ещё никак не умещалось, что здесь идут не распадные, а наоборот объединительные процессы, более того – вся Европа уже едина, и можно запросто проехать, например, из Германии во Францию. - Во Франции есть такой городок – Кольмар, - пояснила Эльза-Бригитта. – Помнишь, Виктор, ты говорил об Изенгеймском алтаре? Так это там. Я был готов расцеловать её: - О таком паломничестве мы не смели даже мечтать! - А мы тоже ни разу там не были и с удовольствием посмотрим, - простодушно отвечала Христиана. – Бутерброды на дорогу я уже приготовила. Ждём вас у Неемии-Хоф. Так именовалась главная монастырская гостиница, названная в честь библейского Неемии, восстановителя Иерусалима. Вся его книга представляет собой вдохновенный гимн труду и немцы, конечно, выбрали его в качестве примера, когда восстанавливали этот древний цистерцианский монастырь, основанный ещё при Фридрихе II Штауфене. Сейчас, выруливая на автобан, мы видели живописный комплекс древних и новых зданий, расположенных в Благодатной долине (Гнаденталь). Эльза-Бригитта храбро сидела за рулём, а Христиана взяла на себя роль лоцмана и держала на коленях пухлый дорожный атлас. Из него явствовало, что ехать нам лучше всего через Страсбург и что древний Изенгейм располагался примерно посредине между современным Кольмаром и Белфортом. - Что там было, Виктор? - Монастырь антонитов, названный в честь преподобного Антония Египетского. Антоний считается основателем отшельничества. Хотя в пустыни он встретил своего предшественника – Павла Фивейского. Но Павел – скорее, собирательный образ стихийных анахоретов, не оставивших после себя ни строчки. От Антония же дошло довольно много поучений. А, кроме того – прекрасное житие (кажется, первое в истории), принадлежащее Афанасию Великому. - И этот Антоний считался патроном монастыря? - Да, Антоний и Павел, целители душ. Антониты же или госпитальеры считались врачебным орденом (по своему уставу они восходили к августинцам) и содержали у себя большую лечебницу. Вот для их-то больничной церкви и был написан этот алтарь – величайшее произведение немецкой живописи. Художник долгое время оставался неизвестным. Сейчас, после десятилетий поисков, мы знаем его подлинное имя – Матис Готхарт Нейтхарт. Но в историю мировой культуры он вошёл под другим, неизмеримо более славным именем – Матиаса Грюневальда. Удалось выяснить, что родился он в Вюрцбурге около 1475 года и первоначально работал в Ашаффенбурге. Там он стяжал такую славу, что им заинтересовался сам кардинал Маинцский знаменитый Альбрехт Бранденбургский – умный политик и просвещенный меценат. Тогда-то Грюневальд и создал главное произведение своей жизни. - Мы едем как раз мимо Майнца, - заметила Христиана. Действительно, далеко справа блестели на солнце гранёные шпили огромного романского собора святого Мартина. Я много раз бывал там ещё в советское время и особенно любил старинную капеллу с крестом. Спаситель на нём – словно одинокая ночная птица, стонущая в темноте. Но в этот раз путь наш лежал мимо – на юг, вдоль берега Рейна. Не доезжая до Оффенбурга, пересекаем реку и сразу покидаем Германию. Первый крупный город на нашем пути – Страсбург, историческая столица Эльзаса. Он возник на месте кельтского поселения, которое ещё в середине I века до н.э. было завоёвано римлянами, а в правление Октавиана Августа преобразовано в укреплённый лагерь Аргенторатум. Название StraBburgum появилось только в VI веке. С начала Х века он стал епископским городом в составе Германского королевства, в XVII вошёл в состав Франции и потом ещё много раз переходил из рук в руки. Окончательно он стал Французским по Версальскому миру 1919 года. И ныне, чтобы попасть в него, нужно пересечь символическую Французкую границу. Авто наше чуть замедлило ход, и полисмен вежливо улыбнулся, показывая рукой, что путь свободен. Мы с Адой не могли придти в себя от изумления: Только-то и всего! Даже паспорта не проверили! Итак, мы во Франции! Останавливаемся на одной из центральных площадей и с любопытством вертим головами. Да ничего особенного! Все французы в дурацких трусах и каких-то подштанниках. Безработные негры пытаются всучить нам всякие бусы и цветные косички. А посреди площади Мюнцер-плац, совсем рядом с памятником Иоганну Гутенбергу (который жил здесь в 1434-44 гг. и заложил основы книгопечатания) – аляповатые частные карусели. Обычная торгашеская демократия! Но из-за старинных черепичных крыш взмывает ступенчатая зубчатая башня готического кафедрала. Она видна практически отовсюду; шутка ли – высота более 140 метров! Не могу оторвать от неё взгляда. Я вообще люблю соборы больше, чем лица людей. А тут отчётливо видна очень измельчённая поздняя готика – так называемый «пламенеющий стиль», апофеоз XIV века. Идём к собору по узкой средневековой улочке, и вдруг он начинает отбивать двенадцать часов дня. Звон идёт непрерывно отовсюду, и всё вокруг резонирует и гудит. Только ещё в Кёльне я встречал такое чудо. Западный фасад производит совершенно ошеломляющее впечатление. Ажурные стрельчатые арки струятся и парят в воздухе на значительном удалении от зеркально-гладких стен из розово-красного песчаника. Над огромной (13 метров!) розой западного окна (Эрвин фон Штейнбах, ок. 1280 г) – фриз фигур, лаконично-выразительных, как у Барлаха. Это мудрые и неразумные девы из притчи Господа. Внутри таинственный полумрак (свет включают изредка и лишь на минуту, так как он разрушает краски), в котором парят бесплотные фигуры витражей. Вот процессия жён-мироносиц у северного трансепта. Вот Римские папы и святители. В южном трансепте – Распятие и сошествие Святого Духа. Синтез германских и французских традиций. Стрельчатые своды. Неудержимо стремящиеся ввысь пучки колонн. К сожалению, смотреть всё это подробно нет времени. Мы едим не за этим и спешим. Дальнейший наш путь лежит по цветущей Рейнской долине меж двумя грядами гор: слева – знаменитые Шварцвальдские, справа – Фогесские. Последние особенно хороши: огромные, с крутыми вершинами, на которых высятся старинные замки. А по склонам – бесконечные белые деревушки с остроконечными кирхами. - Как будто ничего не изменилось за эти пятьсот лет! – не выдерживаю я. – Кажется, сейчас из-за поворота выйдут крестьяне в высоких дюреровских чепцах, и какой-нибудь флорентийский неоплатоник призовёт их к умному свету. - А причём тут флорентийские неоплатоники? - Алтарь заказал настоятель Изенгеймского монастыря Савойар Жан д́ Орлиак, а он, не смотря на своё французское имя был итальянцем и выходцем из неоплатонической академии Марсилио Фичино. Это многое объясняет в его заказе. В академии культивировались мистические учения поздней античности: Плотин, Ямвлих, Порфирий. Но всё это, конечно, приспосабливалось к основным догматам христианства, по типу Ареопагитик. Тут, собственно, нет ничего удивительного. Плотином «болел» и наш Великий Афанасий. «Ареопагитики» же составляют самую сущность восточной мистики. Но здесь она определялась, также, видениями святой Бригитты (помните, Гюнтер рассказывал о ней в день нашего приезда)? - Ну да. Она видела Христа Распятого во всех подробностях, - закивала Эльза-Бригитта, - Гюнтер читал мне эти потрясающие описания. Ничего подобного я больше не встречала. Эльза-Бригитта была женой Гюнтера, руководителя общины и очень терпимой к католицизму. По сравнению с ней Христиана казалось типичной лютеранкой. Словом здесь должен проявиться синтез Востока и Запада, - заключил я. – И время-то какое эпохальное! Алтарь был закончен буквально за год до начала реформации Лютера, которому Грюневальд был внутренне близок. - А что было с ним дальше? – сразу заинтересовалась Христиана. - Точных сведений у нас нет, потому что дальше началось очень смутное время. Вы же знаете, что Реформация привела к Крестьянской войне 1521-1525 годов. По некоторым документам художник Матис примкнул к восставшим крестьянам и даже был другом крестьянского вождя Ганса Швальба и вместе со священником Гансом Бернером стал революционным агитатором. Эту версию развивал Хиндемит в своей запрещённой нацистами опере 1935 года. - О! Хиндемит! «Художник Матис», – значительно кивнула Эльза-Бригитта. - Да, по его либретто Матис дописывал алтарь уже после страшного поражения восстания, оплакивая гибель друзей и предчувствуя свою собственную скорую кончину (он умер в 1528 году). Но перед смертью ему было дано узреть мистическую сущность событий, в которых он участвовал. Поэтому ужас Распятия должен сниматься величием Воскресения, ибо все, со-участвующие в Его страданиях должны с Ним и со-воскреснуть. - Ты надеешься всё это увидеть, Виктор? – спрашивает Эльза-Бригитта. - Я для этого и еду. Понимаете, главная цель такого алтаря не просто утешение болящих, но созерцательное приобщение к целостной истории Искупления. - Ну вот и Кольмар! – говорит Эльза-Бригитта. Городок, лежащий у самого подножья Фогесских гор, был так мал, что она едва нашла место, чтобы втиснуть авто: - Теперь, поскольку Виктор нам уже всё рассказал, мы можем алтарь не смотреть, а сразу идти в ресторан, - смеётся она. Я понимаю, что это немецкая традиция – есть в любом достопримечательном месте. Но в предчувствии этой достопримечательности мне кусок в горло не лезет. Поэтому, помахав им ручкой, остаюсь один. С колотящимся сердцем прохожу во внутренний дворик старого доминиканского монастыря. Оказывается это целый музей средневековья – Унтерлинден. В вестибюле прекрасное «Поклонение волхвов» ХV века и археологические находки области (вплоть до галло-римской мозаики из Бергхейма). На втором этаже рыцарский зал: образцы доспехов, мечей, макеты замков. Серебро, храмовая утварь, колокола, распятия. Даже плётки для умерщвления плоти. А ещё: предметы городского и крестьянского быта, гобелены, мебель, сундуки, посуда, ключи и всякое декоративно-прикладное искусство. На хорах деревянная скульптура, иконы и домашние алтари безымянных немецких мастеров ХV века. Среди них выделяется Мартин Шонгауэр, который, оказывается, родился здесь, в Кольмаре, около 1450 года (умер в 1491 году в Брайзахе). Его большой «Кольмарский алтарь» сосредотачивает в себе три цикла тайн: в закрытом виде – Радостные (вокруг райской «Розовой беседки»), в открытом – Скорбные и Славные. Образы алтаря удивительно чисты. У Христа совсем детское и святое лицо. Прозрачная ясность локальных цветов, графичность и обилие декоративного золотого фона источает неповторимый аромат второй половины ХV века. Отсюда, с хоров, из-под стрельчатых сводов прежней монастырской трапезной я впервые увидел алтарь Грюневальда и, конечно, сразу узнал его. Я много раз видел его скверные репродукции, но никогда не предполагал, что он настолько огромен и страшен. Не в силах отвести от него глаз, я медленно спустился вниз и встал перед ним, как вкопанный, с почти небьющимся сердцем. Непомерное, изуродованное безобразными пытками Тело Христово выглядит беспощадно мёртвым. Эта мертвенность плоти выписана пядь за пядью с недопустимыми подробностями и параноической назойливостью нескончаемого кошмара: Запёкшиеся язвы, окружённые синими тонами разложения. Трупные пятна. Глубоко впившиеся под кожу шипы. Окровавленная щетина. Бескровные губы в белом налёте. Голова, упавшая под тяжестью огромного, как воронье гнездо вороха терния. И только скрюченные предсмертной агонией пальцы коряво тянулись к мёртвому небу. Но ни намёка на воскресение! Ни одного луча надежды! Справа от Распятого одинокая фигура Предтечи с апокалиптически закланным агнцем у ног. Кровь льётся в церковную чашу двумя густыми струями: «Пейте из неё все…» Слева буквально со-умирающая со Христом Богоматерь, Которую бережно поддерживает усыновлённый Иоанн, и словно сгорающая в факеле скорбной любви Магдалина, чьи заломленные в отчаянии руки и скрюченные пальцы буквально повторяют предсмертный жест Учителя. Рядом с ней – керамический сосуд с миром. Внизу, под сценой Распятия, эта же группа оплакивает Иисуса перед положением во гроб. Их изуродованные горем лица безобразны. Всё это – на фоне какого-то безжизненного лунного пейзажа и зловеще-зелёного отсвета реки в траурной тьме. По сравнению со скорбной безнадёжностью этой центральной сцены, изображённые на боковых створках преподобный Антоний и даже пронзённый стрелами мученик Себастьян выглядят почти безмятежно, что ещё более контрастно подчёркивает ужас богооставленности. Но (и в этом вся гениальность замысла) припадающие к алтарю больные знали, что настанет (неизбежно настанет!) день воскресенья, когда весь этот судорожно напряжённый апофеоз отчаяния, безнадёжности и боли, наконец, взорвётся и сменится ошеломляющим экстатическим ликованием Ангельского концерта. По воскресным дням перед Мессой створки с изображением Распятия распахивались, открывая страждущим взорам изумительный триптих: Благовещение – Рождество (с концертом ангелов) и Воскресение Христово. Да! Это изъявленное, разлагающееся, мёртвое тело буквально на глазах преображалась в сияющую солнечную новую плоть Церкви! Краски тоже преображались: вспыхивали, сверкали и просвечивали, как стекло. Живопись превращалась в прозрачное фаворское пламя, в бесконечный поток живой и любящей энергии. Это было преодолением всякой скорби, преодолением материи, преодолением смерти и времени. Я был потрясён и почти задыхался. Сладкая дрожь пронзала меня, и благодатная теплота струилась от сердца к кончикам пальцев. Алтарь был разобран и выстроен в три уровня глубины. Я входил в него и учился заново жить и дышать в пространстве его образов – вплоть до последнего уровня створок с совершенно сюрреалистическим «Искушением святого Антония», переходящим в его же предсмертное «Посещение Павла Фивейского». Это был конец религиозного опыта: общение в аскетическом молчании, в явлении евхаристического хлеба. И было ещё одно евхаристические сплочённое скульптурно-вечное единство – Тайной Вечери. Апостолы, окружившие Христа так тесно, что никакая смерть не в силах разлучить их. Снова и снова проникал я в алтарь – словно нырял в прозрачное пламя чистилища. И чувствовал, что это я сам стою у подножья Креста. Это я порхаю вместе с ангелами вокруг Младенца в рваных крестьянских пелёнках. Это я играю на виоле среди ликующих херувимов в готической капелле пламенеющего стиля. Там, среди них, сияла лучистым фаворским светом коленопреклонённая в позе адорации Женщина. Именно Она была неявным, но смыслосозидающим центром всей композиции. Ибо слишком значительной выглядела перекличка двух одинаковых жёлто-красных ореолов славы – вокруг Её головы и вокруг фигуры воскресающего Христа. - Кто Ты? – упорно вопрошал я Её. – Может быть, апокалиптическая «Жена, облачённая в солнце», то есть предвечная Церковь? Но почему эти два прозрачных ангела венчают Тебя хрустально-жемчужной короной? В XII главе Апокалипсиса этого нет – там только «двенадцать звёзд». Может быть, это намёк на увенчание Приснодевы небесной славой? Но Дева Мария изображена рядом с Младенцем на руках, а Ты только преклоняешься перед Ней и как бы благословляешь Её из беседки. Стоп! Что вообще означает эта беседка-капелла? Немецкий символ рая? Но вместо роз из её листвы вырастают ветхозаветные пророки. Символ Ветхого Завета? Да, вот и царь Соломон. Тоже пророк? Ах да! Пророчество о Софии: «Премудрость построила Себе дом». Достаточно взглянуть, как приподнят этот тёмный занавес времён! «Господь имел Меня началом пути Своего прежде созданий Своих искони; от века Я помазана, от начала, прежде бытия земли…» Вот теперь я понял! Я узнал Тебя: Ты – предвечная Дева Мария в довременном замысле Воплощения и Искупления. То есть та самая София, которая вочеловечилась в Марии. Ведь Премудрость, созданная до грехопадения, онтологически тождественна Непорочно Зачатой! Вдруг кажется, что сияние, изображённое Грюневальдом, проникает в мою бедную голову и я всё начинаю видеть в этом новом свете. Это уже даже не мысль, а живое ощущение – что Мария, давшая Своё земное тело Спасителю мира, является евхаристической Матерью нас всех. И в этом подобна Она предвечной Софии, которая тоже содержит идеи (образы) всего творения, а главное – идею Воплощения. Вот он – таинственный смысл Изенгеймского алтаря! Теперь я воистину слышу, о чём поёт Ангельский концерт. Он прославляет различные фазы воплощения Софии. Синий херувим смотрит в предвечный сумрак, из которого Она возникает впереди умных светов. Красный ангел любуется коленопреклоненной Марией-Софией в беседке. А белый – Её земным воплощением с Младенцем. В ту пору я, по примеру древних китайцев, сочинял стихи на самые значительные впечатления жизни, и тогда же набросал стихотворение, названное Engelskonzert: Музыку слыша, сияет Мадонна, глаз не сводя с Пресвятого Ребёнка. Своды лазурные им вместо дома, ангелы вьются в лучах, как подёнки. Дивно пернаты, гнездо своё свили в ветхозаветной узорной капелле. Скрыты резьбой пламенеющего стиля, там на виолах играли и пели. С ними «Жена, облечённая в солнце», Дева Мария-aeterna, идея, - в огненной славе, лучистой, как стронций, рдеет, земную Себя лицезрея. Дальше – пейзаж, но не просто эстетство, а благодать осиянного света. Здравствуй, Этерния – родина детства! Здесь я однажды бывал уже летом. С той поры, как небесный привет, надо мной тот мерцающий свет, блеск росистой слюды у воды, шорох лёгкой стопы вдоль тропы – той июньской бессонницы след на закате стремительных лет. Я всё ещё жил в этих образах заново освоенного мира, среди ангелов и святых, когда меня отыскали подошедшие земные женщины. - Ну, Виктор, ты увидел то, что хотел? – спросила Эльза-Бригитта. - Я увидел гораздо больше. Женщины предались созерцанию алтаря. Они двигались среди его видений, словно сомнамбулы, ахая и восклицая. Только Христиана, как истинная лютеранка, призналась, что уже не понимает замысла своего гениального земляка. Но мы с Адой не стал ничего объяснять ей, тем более что наше знание немецкого и не позволяло этого. На обратном пути подавленно молчали. В Гнаденталь вернулись уже в десятом часу вечера. После обмена впечатлениями я уединился на заднем сидении и открыл свой блокнот. Женщины не мешали мне, потому что знали, что я должен готовить доклад о православной апофатической мистике. На самом деле я сочинил тогда, по свежим следам, ещё одно стихотворение: Изенгеймский алтарь мы нашли на французской земле. В коченеющей мгле воссияло Вселенское Тело. Я узнал этот свет: он являлся на Ламберге мне, в радиальном огне, возгоревшемся ночью белой. Словно пламенный нимб над озёрной страной лёг венцом и Твой ласковый взгляд вдруг наполнил меня без остатка.
Так сейчас Ты глядишь из капеллы, сияя лицом, что весь ангельский сонм воспевает созвучно и сладко: Ты - икона с небес, Ты - Душа мировая и Мать всех творений земных и мистической плоти Сыновьей! Научи меня ждать и в сердечной тиши принимать сокровенный Твой свет из германского средневековья! После Изенгеймского алтаря я дня два не мог прийти в себя. Экстатический подъём сменился упадком сил и тягостными сомнениями. Насколько оправдана такая софиологическая трактовка? Не есть ли она – возвращение к идеям гностиков и ариан, с которыми боролся Афанасий Великий? К счастью долго ломать голову над этим не пришлось. За нами приехал граф Догенфельд, который хотел видеть «русских ортодоксов» в своём имении близ Мюнхена. Дорогою выясняю, что род графа происходит от боковой ветви швейцарских Габсбургов, и основателем его считается Конрад I фон Догенфельд, умерший в 1257 г. Сам граф оказался меценатом и философом, учеником знаменитого Макса Шелера, которого я тогда ещё не читал. А читал, естественно, Бердяева и Шестова, которые приводили графа в неподдельный ужас: - Но это же совершенно иррационально! – удивлялся он. – Почему у вас в России всё иррационально? - Наверное, потому, что наша философия сложилась на основе православия, а православный Бог не вмещается в разум. - У Канта Бог тоже не вмещается в разум. Возникают антиномии. Но между тезисом и антитезисом есть большое пространство для здравого смысла. - У нас существует учение о Премудрости Божьей, которая примиряет все антиномии. - У нас тоже, - обрадовался граф. – Её называют Софией, не так ли? Я чуть не подпрыгнул на заднем сидении: - Откуда здесь, в Германии, все знают про Софию? Я только что видел её на Изенгеймском алтаре. - А я – на росписях нашей церкви в Ингольштадте. - Это далеко? - Это по дороге в Мюнхен. Мы можем заехать. Итак, путь наш снова пролегал вдоль берега Рейна – через Штутгарт и Тюбинген, который производил совершенно средневековое впечатление. Вот и древний Тюбингенский университет, где учились три знаменитых друга – Гёльдерлин, Гегель и Шеллинг. А впоследствии отсюда же вышли Штраус, Бауэр и Ренан. И до сих пор это – город студентов, которые быстро окружают нас живым кольцом: - Это настоящие русские? Не мираж?! Можно вас потрогать? Вы христиане? - Конечно, только – православные, - отвечаем мы. - Как же вы уцелели при коммунизме? - Да никакого коммунизма у нас не было! Мы жили при социализме. Это когда каждый получает не по потребностям, а по труду. - А сейчас что собираетесь строить? - Капитализм. - Он вам нравится? - Нет, я боюсь его больше всего на свете. - Почему же вы согласились? - Да нас никто не спрашивал! По телевизору сказали, что альтернативы нет. Что капитализм построится сам собой при наличии свободы и невмешательства государства. Что у вас на Западе эта теория уже опробирована. - Это теория школы Хайека. Нет, она не опробирована, потому что требует слишком много жертв. Почему Вам не жалко себя? Теперь все говорят одновременно, и я престаю что-либо понимать. К счастью, граф вовремя уводит нас к авто. Дальнейший путь лежит на восток – через Ульм и Аугсбург. А вот, наконец, Ингольштадт! Местная студенческая церковь Марии-Виктории была построена в 1734 году и тогда же расписана премудрым художником Косьмой-Дамианом Азамом. В трапезной обращает на себя внимание фреска, изображающая прекрасную молодую женщину, восседающую на троне в окружении львов на фоне какой-то храмовой ротонды с колоннадой. На куполе ротонды сидит ангел с зеркалом, от которого исходит луч божественно света и падает прямо на женщину. Ясно, что это София, которая является «зерцалом Божиим» (Беме), что подтверждается и латинской надписью на ленте, развёрнутой подо львами: «Sapientia aedificavit sibi domum».1 - Да, это София! – удивляюсь я. – Но совсем не та, которую увидел Иоанн Богослов, а из книги Притчей. Только непонятно, зачем столько львов? - Они держат символы царской власти и таким образом указывают на царственное достоинство фигуры, - поясняет граф, проводя нас в основной церковный зал. – А здесь она же изображена в виде Марии-Виктории, то есть Победительницы. Действительно, потолок расписан великолепно – словно само небо распахнуто и залито невещественным светом. В левой его части – знакомая фигура в огненном жёлто-оранжевом сиянии, памятном по Изенгейму. Этот ореол зажжён лучом света, идущим от Бога Отца. Преломившись в фигуре Софии, луч как бы отражается и ударяет в Деву Марию, которая стоит на коленях, принимая благую весть от архангела. Ясно, что первая женщина – это посредница или довременная Мария в божественном замысле о Ней. Народа в церкви совсем мало – только небольшая группа экскурсантов, которую ведёт старый монах с глубоко запавшими глазами. - О! Это отец Матеус из Нересхаймского монастыря. Умнейший человек из всех, кого я знаю, - шепчет граф. – Представить ему вас? - Да, если можно. - Да, конечно можно! Экскурсия вскоре заканчивается и мы подходим к монаху. - Скажите, что нас очень заинтересовала немецкая софиология, - прошу я. Но отец Матеус, видимо, хорошо знает русский. Он взглядывает на меня своими пронзительными глазами и сухо интересуется: - Из России? - Да, из Ленинграда, - отвечаю я. - О, schrecklich!2 – нервно хмурится он. - Warum?3 – удивляюсь я. - Ужасные воспоминания, - сухо поясняет монах. – Я там был в плену. - В самом Ленинграде? - Да. Мы строили там дом. - Где? - На Международном проспекте. У меня перехватывает дыхание: - У скотопригонного двора за Обводным каналом? Отец Матеус впивается в меня пронзительным взором: - Откуда вы знаете? Почему вы спрашиваете? - Я живу в этом доме. Конечно, я слышал, что наш дом построен пленными немцами. В раннем детстве даже видел барак, где они жили. Внутри валялись мотки колючей проволоки и старшие мальчишки прятались там, чтобы покурить. - Да, я живу там, на третьем этаже, – уточнил я. – У меня перед дверью выложено мелкими камушками: «1948» и латинские буквы «NCG». Тайна этих букв волновала меня с детства. Но только сейчас я понял, что это значит: «Nach Christi Geburt».4 И только сейчас я понял, почему здесь так радуются приезду первых русских. Это означает конец долгого страха. Конец того самого «schrecklich!», которым Вы меня встретили, отец Матеус. - Камушки перед дверью! – недоумённо повторил монах, и вдруг глаза его заблестели: - Ох, я помню! Это было в сильный мороз. Было очень холодно. Очень. С моря дул холодный ветер, но мы всё равно должны были работать. У меня была температура. Я думал, что, может быть, умру здесь, и эти камушки будут мне вместо надгробия. Я держался тогда одной только молитвой. Я непрерывно читал святой розарий Деве Марии… Я слушал его, затаив дыхание: Нет, это не могло быть простой случайностью! Несомненно, имелся какой-то тайный смысл в том, что мы встретились здесь, под лучом божественного Света все трое. София, которая «построила себе дом». Отец Матеус – строитель моего дома. И я, выросший в этом доме, на третьем этаже, освящённом его непрерывной молитвой.
|
