В. Алымов.

Мусорщик.

Звуки появляются откуда-то извне – равномерные, протяжно-скребущие, странно успокаивающие. Я помню их ещё с детства. Они означают, что глубинные основы бытия, в сущности, не переменились, раз вечный питерский дворник всё также сгребает утренний снег под окнами.

Ещё они означают, что пора просыпаться, наводить порядок и сдавать ночную смену. Пора, пора. Ведь сейчас он позвонит ко мне в котельную и, громыхая мятыми вёдрами, начнёт набирать горячую воду.

Зачем ему каждый раз столько воды? Чистюля. Просто какой-то фанат чистоты! – думаю я, протирая глаза и торопливо сгребая со стола груду черновиков. – Это в портфель. А это – сразу в мусорное ведро и на помойку, чтобы никто не видел, чем я тут по ночам занимаюсь. Впрочем, никому это уже не интересно. Остаточный рефлекс от того времени, когда приходилось опасаться каждого ненароком оброненного листка…

Открываю дверь и выхожу в заснеженный, девственно белый двор, освещённый только разноцветными квадратами пробуждающихся окон. Впрочем, ещё и на помойке горит маленький празднично-яркий костерок. Видно ЖЭК опять не проплатил мусоровозам и велел сжигать отходы. Мне-то ещё и удобнее: сразу в огонь всё черновое несовершенство – словно его и не было, словно всё, как жизнь, сразу пишется в окончательном варианте.

Возвращаясь по только что расчищенной дорожке, ещё издали вижу дворника Илью, заросшего мохнатой бородой до самых глаз, над которыми качается нелепо огромная треухая ушанка. Он уже несёт наполнять свои громыхающие бадьи с помятыми бортами и опасливо косится на мой манометр:

- Ну, как давление? Позволяет?

- Пока ещё можно. Сейчас только прибавлю подпитку.

Обычно мы много не разговариваем. Но на этот раз он вынимает из кармана мятый листок ксерокса и смущённо показывает мне:

- Вот. В прошлый раз вы выкинули латинский текст. Я подумал: может быть по ошибке или в спешке? Может быть он ещё нужен?

- Да нет, я его уже обработал.

- Век четвёртый, наверное? – интересуется он, бережно расправляя бумажку.

- Начало третьего. Пра-сакраментарий святого Ипполита Римского.¹

- То-то я и гляжу: Христос ещё именуется «Отроком», как в традиции до-государственной парадигмы.

Меня ничуть не удивляет, что дворник свободно читает по латыни. Я-то знаю, что питерские дворники – самые образованные люди в нашей стране. Почти все они бывшие интеллигенты и преподаватели. Но рыночная реформа оторвала их от поисков философского камня, вытолкнула их из обжитых кабинетов и лабораторий. И те, кто не погиб на свалках и в бомжатниках, осели на дворах. Если такой дворник не слишком опустился и не пьёт, то он является настоящим ангелом-хранителем своего дома.

- Ну, так если вы не против, я этот чудный текст приобщу к своей коллекции, - бурчит Илья, набирая вторую бадью.

- Пожалуйста. Приобщайте. А что, есть коллекция?

- Да, типа… - уклончиво отводит глаза он.

- Любопытно было бы взглянуть, - не сдаюсь я.

- Пожалуйста, заходите, когда будет время, - без всякого энтузиазма бормочет он и торопливо уносит вёдра.

Наверное, сам пожалел, что сболтнул. Да и что у него может быть за коллекция? Последние свои библиотеки они распродали ещё лет пять назад. Помню, я тогда купил в Старой книге «Историю» епископа Григория Турского (роскошное советское издание 1987 года) за совершенно смешную цену (не буду даже говорить, какую – всё равно никто не поверит).

Сдав смену, возвращаюсь по хрустящему снежку через двор и в подворотне, выводящей на Малую Пушкарскую, снова вижу знакомую фигуру в треухой ушанке.

- Алло! Илья! Я всё на счёт коллекции. Как раз сейчас есть время посмотреть.

Из бороды напряжённо смотрят два немигающих глаза:

- Ну что ж, пойдёмте. Только не удивляйтесь. Это своеобразный алтарь.

- То есть вы церковный человек?

- Избави Бог! – ужасается он, протестующе мотая бородой, неистово тряся треухом. – Нынешняя церковь – это же просто декорация, ширма, крыша для нового режима. Что-то вроде партии начальников, которые не даром все там стоят в алтаре. Такая же лживая и гнилая имитация, как какая-нибудь «Единая Россия», тьфу-тьфу. Ничего святого там нет и быть не может.

- Попахивает донатизмом!² – удивляюсь я. – Разве святость Церкви зависит от количества и качества начальников? Византийская Церковь тоже состояла из тупых начальников, которые к тому же мучили истинных монахов (вспомните историю Феодора Студита!), однако, никто не сомневается в её святости.

- А чем это кончилось? Где теперь эта Византия? Пришли мусульмане и всё подчинили. Патриарх стал поданным султана! Чудеса кончились. Святость иссякла. Нет, если жаждете Бога, надо вовремя повернуться к такой церкви спиной. И только тогда вы узрите благодатный свет первохристианства, ещё не задушенного в государственных объятиях.

- Ах, вот почему вы поклонник первохристианских текстов! – догадываюсь я.

- Не забудьте, что главный из них – Апокалипсис апостола Иоанна! Помните? «На челе её имя: Тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».³

- Ну это-то какое отношение имеет к нашему времени?

- Самое прямое. Ведь великая блудница – это всемирная держава антихриста! Главный признак конца, указанный Иоанном, это глобальный режим: «Воды, где сидит великая блудница, суть люди и народы… Она же царствует над земными царями».⁴ И вот, когда наши начальники снизу до верху вдруг заговорили (да ещё с придыханием!) о глобализме, я понял: сие пророчество исполнилось! Ведь ещё десяток лет назад над словами «глобальный мировой порядок», «мировое правительство» и т.п. принято было хохотать. Потому что за ними маячили «всемирный жидо-масонский заговор» и прочие фобии. Сейчас же все только придыхают, а так называемых антиглобалистов выслеживают, как преступников, напрочь забыв, что Конституция России запрещает навязывание какой-либо идеологии.

- А глобализм – это идеология?

- Разумеется. Об этом красноречивее всего свидетельствует само окончание «изм». Дословно глобализм – это глобальный капитализм. То есть капитализм без смягчающих послаблений демократии. Совершенно законченная идеология тоталитарного типа, отрицающая всякую неторгашескую свободу, всякую мораль и всякую независимую религию. Ибо нельзя служить одновременно Богу и Маммоне. А если официальная Церковь благословляет глобализм (который является антихристианством), то и сама она становится антихристианской.

Мы входим в узкую парадную и почти ощупью пробираемся во тьме по каким-то чавкающим в воде доскам.

- Так вот где у меня утечка! – хмыкаю я. - И что же, по-вашему, надо вычеркнуть из христианства всё, связанное с официальной государственной Церковью? Вернуться в третий век? Но это какой-то протестантизм! Нельзя так явно отвергать Предание Церкви.

- А вы раскройте Евангелие! Что там сказано про это предание? «Устранили слово Божие преданием вашим… Отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти своё предание».⁵ Про храмы? «Бог не в рукотворных храмах живёт» И т.д. Зато сказано: «Блаженны нищие духом, блаженны плачущие, блаженны кроткие, блаженны изганные за правду, ибо их есть Царство Небесное».⁶ Ибо «первые будут последними, а последние первыми».⁷ Таким образом, все храмы, обряды, догматы и прочее чужды истинному христианству, ибо подлинный Бог обретается во тьме отверженности. В самых нищих душах, в самых маргинальных сферах: в тюрьмах, бомжатниках, в ваших котельных, в наших дворницких. Вы не смотрите, что здесь всё в запустении! Здесь-то и воссияет слава Божья. Здесь, а не в позолоченных кумирнях, окружённых дорогими мерседесами.

- Какое-то сектантство! – удивляюсь я. – По-вашему спасутся только бедные, а не богатые?

- Не по моему, а по слову Самого Спасителя: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому в Царство Божие»,⁸ - отвечает Илья, тыча ключом в низенькую облупленную дверь. – Истинные христиане (нищие духом) – там, где беднее всего и грязнее всего. Вот почему мы – дворники и мусорщики, «соль земли», очистители мира. Символы нашего спасения – метла и лопата. А источник благодати – свалка и мусорная куча. Ибо эти, отвергнутые людьми вещи – главная святыня в очах Божьих. Вот наша хоругвь – эта половая тряпка!

Мы тщательно вытираем ноги и входим в коморку, полную сырости и душных испарений затопленного подвала. Откуда-то из боковой щели выглядывает бледное женское лицо, облепленное мокрыми спутанными волосами.

- Это жена стирает, – поясняет мусорщик. – Тоже ритуальное, почти божественное действо – прообраз очищения мира. А я каждое утро произвожу евхаристическое очищение двора и отбираю частицы этого священнодействия в жертву Господу. Вот она – моя коллекция!

Он отодвигает драную занавеску и демонстрирует поросшую сине-зелёными пятнами плесени комнатушку. В углу её стоит колченогий частично обугленный стол, заваленный грудой тщательно отобранных мусорных останков. Приглядевшись, я различаю среди спёкшегося праха голову куклы с выколотыми глазами, мятые обрывки чьих-то писем и рисунков, сломанные ножницы, огрызок химического карандаша, лопнувшую оправу очков, гипсовый бюстик Циолковского, вязаную варежку и несколько причудливых пуговиц самых разных форм и размеров. Вся композиция увенчана букетом засохших цветов, а со стены на неё взирают выцветшие фотографии незнакомых людей в старых рамках с разбитыми стёклами.

- Напоминает Раушенберга⁹ и вообще поп-арт шестидесятых годов, - изумлённо бормочу я. – Но всё это в стадии гниения и, кажется, весьма пожароопасным.

- Да, на этом алтаре предметы священной заброшенности тлеют и готовятся к воспламенению, - вдохновенно излагает мусорщик. – Именно на такой тлеющий алтарь нисходит Дух Божий и воспламеняет его. Ибо и сам дух тления и порчи есть переход из видимого в невидимое, то есть в небесное. Ведь Царство Небесное не даром уподобляется в Евангелии закваске, то есть прокисшему, испорченному хлебу. Царство на свалке!

- А я читал у английского исследователя Элиота, что городская свалка за южной стеной Иерусалима послужила прообразом не Царства, а той самой «геенны огненной».

- Ну да, - подхватывает он. – Весь мир обречён пройти через огненную геенну. Как сказано у апостола Петра, «нынешние небеса и земля сберегаются огню на день суда и погибели нечестивых человеков».¹⁰ Ведь огонь есть только ускоренное гниение. Но тот медленный тлен, который называется историей, перейдёт в мгновенный тлен, именуемый апокалипсисом.

Печально, когда интеллигенты становятся мусорщиками, - меланхолически подумал я в тот день. – Они и богословие превращают в кучу мусора. Что дальше-то будет?

Господь скоро ответил и на этот мой вопрос. Весной снег сошёл и знакомая лопата замолчала. А вскоре ко мне в котельную постучался новый дворник, судя по внешности, узбек или таджик. Спросонья я приветствовал его общепризнанным:

- Салям алейкум!

Мусульманин растянул своё широкое лицо в белозубой улыбке:

- Валейкум ассалям!

И сразу стало ясно, что гнилая византийщина и упадочные интеллигентские секты подошли к концу, а на их месте воцаряется здоровый традиционный ислам.