В. Алымов.

Онтологическое доказательство.

- Я ненавижу коммунистов. Потому и пришёл в Церковь. Чтобы возвратить пленённый ими народ назад ко Христу.

Так (несколько высокопарно, не спорю) сказал я в прошлый раз отцу Димитрию. А он погладил свою жиденькую бородёнку и отвечал как-то даже рассеянно:

- Похвально, похвально… Но согласитесь, что приходить в Церковь из одной только ненависти к кому-то, это… как бы вам сказать… не вполне достаточно. Не кажется ли вам, что нужно ещё что-нибудь, а? Например, апостол сказал: «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня…»¹

Не то, чтобы меня это тогда задело… А впрочем (к чему лукавить?), и задело тоже, что на мою искренность он ответил какой-то заумью. Но теперь, слушая его лекцию, я вполне осознал, что это был его органический стиль. Отец Димитрий из Коломяжского храма Димитрия же Солунского читал нам курс по догматике. И не то чтобы наслаждался всей этой рассудочной схоластикой (это ещё можно было понять и простить), но читал её так же сухо и бесстрастно, как говорил, как, видимо, и жил, и служил:

- Следующее доказательство Бытия Божьего – онтологическое. Кратко его можно сформулировать так: Бог, как существо совершенное, с необходимостью должен существовать. Потому что несуществующее несовершенно. Несуществующему не хватает бытия. Вы можете мне возразить, что бытие есть категория экзистенциальная, а не логическая. Что бытие нельзя логически вывести, а можно только ощутить. Но именно на этом и построено современное онтологическое доказательство, в связи с чем его правильнее назвать экзистенциальным. Однако опыт самоочевиден, а доказательность требует…

Поразительный тип! Худощавый, с глубоко запавшими глазами и тонкой девичьей косичкой, он словно бы сошёл со страниц «Собора Парижской Богоматери». Впрочем, тот богослов, Клод Фролло, был хотя бы страстный и фанатичный тип. Этот же вообще не рыба ни мясо. Бубнит по бумажке, как на партсъезде. А за его спиной фотопортрет митрополита Никодима – зловещего экумениста совковых времён! Ну надо же, как совпало! Ведь вся передняя стена актового зала Духовной Академии в портретах питерских митрополитов. И ныне правящий благостный старец Иоанн среди них. Но отец Димитрий встал именно перед экуменистом! Это ли не знак?

- Итак, Бог есть воплощение самого бытия. Благодаря неограниченности, Бог бесконечно совершенен. Следовательно, Он обладает разумом и волей, необходимыми для творения. Ибо и мы обладаем ими, а действие не может превосходить причину. Но раз Творец является Первопричиной всего, то, следовательно, и времени. То есть Он вечен и неизменен. Точнее – вневременен. Ибо, как показал ещё святитель Василий Великий в своём «Шестодневе»…

- Соблаговолите помедленнее, батюшка! – пищит какая-то худосочная девица в круглых очках и уставном платочке. – А то мы не успеваем!

Господи! Они ещё и конспектируют эту жвачку! То есть на место немецкой коммунистической доктрины грядёт немецкая же средневековая схоластика, занесённая на Святую Русь ещё пресловутым Петром Могилой. Но ведь сейчас конец ХХ века! Не пора ли вернуться к исконному русскому богословию? Как сказал Иван Кузьмич, «Святая Русь богословствует образами. Икона Государя Императора - вот образ Самого Христа».

По-моему только Ивана Кузьмича и можно здесь слушать (хоть он мирянин!). И курс его именуется прекрасно: «Основы русского православного миросозерцания». Это в противовес всем немецким и масонским искажениям. А как он говорит о мученичестве! Пламенно, пылко, заразительно, без всяких, конечно, бумажек. Вот так же и я буду говорить, когда получу мандат катехизатора. Только ради этого и можно терпеть всю сию тягомотину…

Лекция, наконец, закончилась. Слушатели катехизаторских курсов заспешили к выходу, и в узких дверях актового зала возникла обычная толкучка. Торопиться мне было некуда, поэтому я решил пережать столпотворение и подошёл поближе к отцу Димитрию. Он собирал на кафедре свои бумаги и лишь мельком взглянул на меня:

- Какой-то вопрос?

- Только один, батюшка: Неужели это всё так и будет до самого конца? Ведь это же та самая схоластическая идеология, от которой мы бежали в Церковь за чудом, за тайной, за высшим духовным авторитетом!

- Простите, но я не творю чудес, - сухо отвечал отец Димитрий. – Чудо у нас совершается с помощью Божьей на ежедневной литургии. А тайна и авторитет – это привилегия великого инквизитора. Помните, наверное?

- Конечно! Но ведь Достоевский обличал именно такое схоластическое христианство, переходящее в инквизиторскую идеологию. То есть всё то, что вы нам читаете! – не выдержал я.

Отец Димитрий, наконец, понял глаза и внимательно посмотрел на меня:

- Что значит «именно такое схоластическое христианство»? Я вам читаю православную догматику. При этом ни слова не дерзаю прибавить от себя. Потому что это весьма точная наука. Она обобщает религиозный опыт величайших святых и подвижников. Но, конечно, это обобщение изложено достаточно сухим языком с использованием специальных терминов. Оно неизбежно отличается от самого опыта, как, всякая абстракция от конкретности. Как, например, меню какого-нибудь кафе отличается от вкуса горячей закуски и рюмочки коньяка с ломтиком лимона. Догматика излагает всё, во что мы верим, на языке разума. Значит, правильное отношение к ней: попытаться пережить, индивидуально прочувствовать то, что она говорит нам на этом общепринятом языке. Догматика есть православная норма для оформления и интерпретации собственного религиозного опыта. Если он, конечно, есть. А мы, по крайней мере, надеемся, что в Церкви он должен появиться, и с помощью соответствующих образцов правильно оформлен…

Он долго бы ещё говорил в том же духе, но вовремя взглянул на часы и спохватился:

- Извините, мне пора на Всенощную. Да и вам посоветовал бы чаще бывать на службе, потому что вы ориентированы на конкретно-чувственный опыт, а он носит скорее литургический, чем догматический характер.

И сухо кивнув мне, сошел с кафедры. Я скрепя сердце поплёлся за ним. Идти на Всенощную совсем не хотелось. Однако следовало проявить послушание. К тому же я сам недавно вещал, что русская православная культура происходит от церковного культа и, кажется, убедил в этом, прежде всего, самого себя. Не знаю, что со мной творится в последнее время. Откуда это тоскливое чувство разочарования, раздражительности и уныния? Вроде бы исполнилась моя мечта: поступил на курсы, учусь на катехизатора, буду работать в Церкви. А всё чего-то не хватает.

Всенощную я слушал краем уха. Хотя служили её в маленьком академическом храме св. Иоанна Богослова со всеми подробностями. Со всеми даже стихирами на литии, обычно опускаемыми. На шестопсалмии я окончательно выдохся, хотя псаломщик сыпал слова отчётливо, словно крупный гравий из тачки. Я стоял в каком-то оцепенении, тупо вперив взгляд в огонёк своей догорающей свечи, когда был неожиданно поражён фразою одного из псалмов:

«Тако во святем явихся Тебе, видести силу Твою и славу Твою. Яко лучше милость Твоя, паче живот…»²

Без сомнения я слышал это и раньше, но сейчас оно показалось мне совершенно новым. Словно впервые коснулось меня слово Божие. Оно овладело мною, оглушило, и вслед за этим воцарилась чарующая тишина.

Как же так? – лихорадочно соображал я. – Милость Бога лучше, чем сама жизнь! И что за милость? Увидеть силу Его и славу, как она являлась только во святилище храма! Но ведь это, кажется, псалом Давида… Разве при Давиде уже был храм? А если нет, то что же он видел?

Ещё не веря себе, я поспешно расстегнул висящую на плече сумку, выхватил свою карманную Библию и начал искать псалом. Но, открыв потрёпанную книгу, обнаружил, что всё в ней совершенно новое. И даже не читается, а как бы слышится торжественно-священный глас:

«Небеса проповедуют славу Божию,

и о делах рук Его вещает твердь».³

Эти слова пронзали меня насквозь и я с трепетом отвечал: «Да это правда!» Это было внезапное уяснение глубинного смысла и всецелое проникновение им.

Плохо помню, как закончилась утреня. Даже утомительное пение канона промелькнуло для меня в каком-то праздничном восторге. По славословии прочли положенные ектении, после Утренней молитвы спели многолетие. И был ещё IX час, положенный по Уставу. Наконец, всё завершилось. Молящиеся покинули храм и силуэты их быстро растворились в светлых июньских сумерках.

Я остался один, с необычайной отчётливостью понимая: сейчас что-то случится. Я чувствовал необычайный внутренний подъём и ощущал такое близкое присутствие Бога, словно Он стоял совсем рядом, за поворотом. Я повернул за угол академического корпуса и в некоторой растерянности остановился у прямоугольного газона. Здесь, конечно, никого не было. Была обычная городская клумба, засаженная, кажется, садовыми маргаритками и пыльными головками настурций.

- Это? – спросил я, недоверчиво всматриваясь в цветы.

И тут же почувствовал, что уже весь захвачен. Эти цветы… Они выглядели совершено по-новому, как будто я увидел их первый раз в жизни. Каждый из них поражал меня безграничной красотой. Здесь, при взгляде на эту простую клумбу я вдруг почувствовал всё счастье, предназначенное Творцом человеку.

Поднял глаза и не узнал ничего. Чудесная новизна украшала каждый предмет. Как сказано в Откровении Иоанна Богослова, «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…»⁴ На каждой вещи лежал отсвет Божественного Логоса. Его вечность, совершенство и любовь были разлиты во всём: в цветах, в травах, в деревьях, во всей сотворённой природе. Такой она была до грехопадения нашего. Небо казалось отверстым, изливающим лучи живительного света. Эти потоки света и славы пронзали меня насквозь.

Так вот что значит: «видети силу Твою и славу Твою» - успел подумать я.

А впоследствии догадался, что это был тот же свет, который поразил Павла по дороге в Дамаск так, что он упал с лошади. И я тоже опустился на бордюр газона, так как не в силах был больше стоять на ногах. Словно пелена спала с моих глаз и всё озарилось невидимым прежде сиянием. Это было, как у евангельского слепорожденного, глаза которого открылись и узрели Бога. Он видит странные предметы, вызывающие его изумление, но ничего не может назвать.

Вот также и предо мной сейчас множество истин предстали во всей несомненной полноте одновременно. Но смысл их был неуловим для слов. Я хотел покаяться, но не мог произнести ни звука, а только тихо плакал от благодарности и ответной любви. Я понимал, что если это будет продолжаться, то я просто умру от счастья. Но никакого страха смерти у меня не было. Наоборот я сознавал, что достиг высшего момента своей жизни и жить больше ни к чему.

Вот уж действительно: «лучше милость Твоя, чем живот». А духовное просвещение России? А борьба с коммунистами? Да причём тут всё это?

- Послушайте! Что с вами? – чья-то рука коснулась моего плеча.

Я поднял залитое слезами лицо и не сразу узнал отца Димитрия.

- Вам плохо? – спрашивал он, участливо наклоняясь ко мне. И вдруг с удивлением воскликнул: - Так это вы?

- Не знаю, батюшка, я ли…. Ищу себя и не могу найти… И где нахожусь, не знаю… Может быть в саду райском?

- Вас что в первый раз коснулась благодать? – спросил он, деликатно поддерживая меня под локоть. – Пойдёмте, а то в этом состоянии вас примут за пьяного. Мир этого не может понять и вместить. А у святых такие явления бывали постоянно. И почти всем давался благодатный дар слёз.

Я взглянул на отца Димитрия и тоже увидел его преображенным. Точнее, узрел его подлинную суть – его бесконечные труды, терпение и усталость, которые он нёс в ответ на какие-то свои посещения свыше. Потому что ответ может быть только один – всецелое предание себя на служение Богу. Мне хотелось преклонить колени перед внутренней красотой этого человека. В этот момент я воистину любил его. И в то же время сознавал, что вся моя любовь – только жалкий отблеск того невещественного огня, которым сочилось всё вокруг.

Пока мы бродили по архиерейскому саду, я несколько пришёл в себя и даже начал рефлектировать:

- Теперь она не так ярка, но я по-прежнему чувствую её повсюду… Она в этом мерцающем свете и в зелени – везде… Я говорю о славе Божией.

- Слава Богу! – кивнул отец Димитрий. – Хорошо, что о славе, а не о какой-нибудь Софии. Видите, как важна правильная интерпретация? Без неё не выразить даже простейший мистический опыт.

- И это вы называете простейшим опытом? А мне кажется, что я только что был как Моисей на горе Синайской. Что я вообще покидал себя и жил одной жизнью с Богом.

- Внезапное уяснение смысла, ощущение божественного присутствия и так называемые фотизмы (световые явления) – это всё-таки низшие ступени. Их можно испытать даже в иных религиях. Но подумайте, каково было святым, которые воочию зрели Матерь Божию (как Серафим Саровский) или даже Пресвятую Троицу (как Александр Свирский)!

- А разве это возможно?

- Богу возможно всё! – убеждённо отвечал отец Димитрий. – А мы, по слову Афанасия Великого, к тому и призваны, чтобы стать богами по благодати. Но сие даётся за смирение и за труды молитвенные. Потому идите сейчас домой, прочтите благодарственные молитвы после святого причастия, и будьте верны открывшемуся вам свету.

Разумеется, я так и сделал. В тот вечер я словно родился заново. Совершился полный душевный переворот. Моя личность стала иной. И я понял, что главное – служить Самому Богу, а не своим представлениям о Нём.