В. Алымов.

О Т Е Ц П Р А В О С Л А В И Я.

Часть I. Молодость.

Дождь, ливший всю ночь, прекратился в одно мгновение. Словно в небесах закрыли невидимые окна. Омытое утро поднималось над морем. С высоты сходил торжественно-сверкающий свет.

- Наверное, такой же свет сиял над землей в то утро, когда был сотворен мир, - подумал епископ. - А может быть это и есть утро нового мира? Каким он будет, Господи? Неужели эпоха гонений закончилась навсегда? Эдикт, подписанный в Медиолане обоими Августами, говорит об этом со всей римской прямотой и определенностью:

«Еще ранее полагая, что свободы в религии стеснять не должно, повелели мы и христианам соблюдать веру, согласно избранной ими религии…»

Стайка ласточек, с посвистом промчавшаяся мимо балюстрады, и голоса детей, играющих на взморье, отвлекли его от созерцаний и размышлений. Епископ тихо усмехнулся:

Как это, однако, коряво звучит: «повелели соблюдать веру»! Первые, еще неуклюжие слова новой свободной эпохи.… Но все равно надо будет процитировать их на сегодняшнем собрании клира. И вообще пора идти. Вот уже диакон поджидает его с посохом.

Епископ Александр снова прошелся по террасе, смакуя бодрящий утренний воздух. Казалось, он все еще не мог надышаться. Или же просто не решался признаться себе, что с возрастающим интересом наблюдает за игрой детей на берегу:

- Да что они там творят! Подойди-ка, Апион! Погляди! У тебя глаза помоложе…

Диакон послушно приложил ладонь козырьком ко лбу:

- Не знаю, что за игра, но что-то знакомое.… Вот этот старший у них самый главный. Остальные ему только служат. А он им что-то говорит. А сейчас воздевает руки. Молится, что ли? Ну прямо, как епископ.… Ой, да он же их крестит!

- Да, точно! Вот уже - второго. - Александр взволнованно задышал. - Но сие есть таинство. Негоже играть в него! Поди, немедля, запрети им! И вот еще: пусть тотчас явятся в храм с родителями. Сам их приведи. Ступай! А я один дойду.

От дома епископа до старого александрийского храма идти было недолго. Храм стоял у берега рядом с той заброшенной каменоломней, где служил еще блаженный апостол Марк. Там, во время пасхального собрания и напали на него язычники. Накинули на шею веревочную петлю, сбили с ног и поволокли по земле, крича:

- Тащите змею через загон для скота! («Сиромен тон бубалон эн тоис буколу!»).

Та Буколу – так до сих пор называется это пастбище для рогатого скота, на краю которого стоит Буколический храм. Здесь Александр всегда останавливается, чтобы, опершись на посох, молитвенно почтить память своего предшественника. Да разве его одного? С апостолов Марка и Петра начались гонения, а кончились всего полтора года назад и тоже - Петром, семнадцатым Александрийским Папой. И его казнили здесь же, последним из всех… Господи, я никогда не забуду его святого лица! Да обретет он у Тебя милость в день оный! Итак, целых два с половиной века это была Церковь мучеников. И выстояла, и нравственно победила! Ибо, как сказал еще великий африканец Тертуллиан: Кровь мучеников - семя христианства. Что же ожидает нас теперь, Господи?

Но он опять задумался. А между тем, его ждали с плохо скрытым нетерпением. Во взглядах вышедших навстречу клириков он читал то, что иногда слышал у себя за спиной:

Конечно, хорошо, что новый Папа так благочестив. Но нельзя же молиться на каждом углу, подобно престарелым вдовам! Потому он вечно и опаздывает. Увы, он слишком дряхл для нашего нового динамичного времени. Александрийская кафедра достойна более передового и энергичного Папы. Например? Ну, хотя бы Арий, выдающийся богослов и аскет….

- Да, да… Я тотчас все просмотрю и подпишу, - кивает Александр, входя в сумрачную боковую галерею. - А сие что за свитки? Ах, уже заявки от епархий! На компенсацию? Ну конечно, конечно в первую очередь.

Конечно, Церковь теперь должна получить возмещение за то имущество, которое было конфисковано во время гонений. Ведь разоряли безжалостно храмы, отбирали священные книги.… Какие книги они пожгли! Сего не возместить никакими деньгами. Нет, деньги не помешают. Скверно другое: каждый хочет получить побольше. Уже спорят, кто более пострадал. Страсти овладевают людьми даже в это постное предпасхальное время. И слушая спорящих, Александр ловит себя на мысли:

А, пожалуй, новая эпоха будет не такой уж мирной…

Солнце уже заглядывает в окно диаконника, а они все еще обсуждают документы:

- Этого мало! Надо просить больше. Император сейчас удовлетворит любую просьбу, - убеждает епископ Птолемаидский.

Александр нахмурился:

- Или не ведаешь, Секунд? Ведь прошение на высочайшее имя, и акты, его обосновывающие, пойдут через канцелярию епарха. Мне будет весьма стыдно, если они там заметят несоответствие.

Птолемаидский епископ посмотрел на него, как на больного ребенка и утешающе пообещал:

- А они не заметят. Если с ними поделиться.

Александр резко отодвинул кипу документов и встал:

- Итак, - сказал он, но тут же отсек готовые сорваться гневные слова. – Итак, мы заговорились. Пора сделать перерыв.

И тяжелой старческой походкой направился вдоль галереи. Позади неумолимо преследовали его голоса:

- Император явно благоволит к христианам. Сейчас только и ловить момент. Carpe diem! – как говорят у них в Риме.

- Да, главное не упустить время, как в Карфагене. Теперь там уже не понятно, кто из них кафолический претендент и денег они не скоро дождутся.

- Ну что ты сравниваешь, Секунд! Этот хаос у них возник после кончины Менсурия. Два претендента на кафедру и все такое. А у нас здесь полный порядок. Мелитий? Но даже он сейчас успокоился …

Церковный двор был залит солнцем. Под боковыми навесами Александр увидел сидящих прихожан. Это его удивило. Ведь был вторник, когда в церквах не совершаются тайны. Но потом он заметил детей с диаконом Апионом и устыдился. Как он мог забыть! Ведь сам пригласил их сюда. Правда, пришли, в основном, женщины. Мужчины с утра уже на полях. Месяц Фаменоф¹ - это конец земледельческого сезона.

При его появлении все почтительно встают.

- Садитесь, садитесь! - добродушно кивает епископ и первый опускается на скамью. - Вы тоже присядьте, братья-сослужители. Апион мне свидетель и сейчас расскажет, что мы с ним зрели воочию на берегу!

По мере рассказа диакона на лицах слушателей отражаются самые разные чувства. Одним просто смешно. Другие откровенно недоумевают: Тут важное дело, которое может принести Церкви большие деньги, а Папа занимается какими-то мальчишками! Птолемаидский епископ заметно раздражен. По его мнению, дело пустяковое:

- Детей следует наказать розгами. И пусть пообещают никогда больше этого не делать.

- А более и нельзя, - задумчиво откликается Александр. – Ведь крещение творится только единожды в жизни. Когда сии дети подрастут и придут к нам в церковь, будем ли мы крестить их снова?

- Конечно! – пожимает плечами епископ Мармарики. – Ведь крещение мальчика нельзя назвать таинством.

- Почему, Феона? Разве миряне не имеют права преподавать крещение?

- О чем вы все? Ведь это была только детская игра! - удивляется Мармарикский епископ. И, перейдя на коптский диалект, обращается к детям:

- Ведь вы там, на берегу, просто играли. У вас все было понарошку, не так ли?

- Не так! – бойко отвечает один из мальчиков. - Афанасий обещал крестить нас по правде.

- Как зовут тебя, черноглазик? – невольно улыбается епископ Александр.

- Петр.

- Это лучшее имя после имени Иисуса. А кто же из вас - Афанасий?

Со скамьи поднимается подросток лет пятнадцати, худой и смуглый, с большими темными глазами. Рядом с ним испуганно ерзает босоногая женщина, одетая очень бедно.

- Ну, Афанасий, рассказывай: Что это тебе вздумалось крестить?

Подросток тоже объясняется на диалекте местных крестьян:

- Они меня сами попросили. Сказали, что надоело ждать. А я часто бываю с тетушкой в храме и знаю весь чин крещения.

- Сего не достаточно, Афанасий. Каждый желающий креститься должен пройти курс обучения. Сие именуется оглашением.

Подросток упрямо мотнул головой и шмыгнул носом:

- Конечно, я огласил их. Я все сделал, как положено. Я их крестил по правде.

- Крестил по правде! - со значением повторил Александр и внимательно оглядел лица присутствующих. – Что скажете, братья - сослужители?

Клирики одобрительно загудели.

- Мы признаем это крещение, - ответил за всех епископ Антинопольский. - Но ты, как Александрийский Папа, должен дополнить его возложением рук.

Александр поднялся, прошелся по нагретому двору и заговорил поучительно, как на кафедре:

- Нынче утром взирал я на море и вопрошал Бога: Какой будет наша новая свободная Церковь? И я, конечно, не ожидал, что Милосердный Господь столь скоро пошлет мне ответ. Вот сия Церковь!

Он подошел к Афанасию с Петром и благословляюще положил руки им на головы:

- Скоро получим мы компенсацию за годы наших страданий и разорений. И мы, конечно, напишем новые церковные книги, и создадим новые храмы, и закажем для них украшения. Но главное, что должны мы сотворить: воспитать таких вот мальчиков. Это из них будет состоять новая Церковь. Это будет главное ее украшение.

2. Дидаскалия.

Впоследствии, конечно, стали говорить, что это было неосознанным пророчеством. Но тогда никто об этом не думал. Мальчики стали жить при клире и воспитываться на церковные средства.

В школе первоначального обучения главным предметом была грамматика. В риторической школе - литература. Подростки учились хорошо. Однако это не значит, что они любили латынь или греческий (Вергилия и даже Гомера по-школярски ненавидели). Но Афанасий никогда не забудет того дня, когда он прочел по-гречески первые строки Евангелия. Его пронзила сладкая дрожь, и какой-то тихий священный восторг наполнил сердце. Он не мог остановиться, повторяя уже наизусть драгоценные слова. Казалось, они сами звучали в нем весь день до самой темноты. Поздно ночью он растолкал брата:

-Петр! Петр, ну разве можно спать? Послушай, ведь это же Сам Господь говорит: «Эн архэ эн о Логос…» - «В начале был Логос. И Логос был у Бога. И Логос был Бог…»

Слово Божие пропитывало его насквозь, становилось той пищей, без которой душа жить уже не может. В этом Божественном Слове были сокрыты все смыслы мира. Это он осознал, когда уже окончил обычный курс и поступил в высшее Александрийское училище. Здесь оно называлось просто «Дидаскалия». Знаменитая на весь мир огласительная и богословская школа, основанная еще при императоре Коммоде¹ Пантеном и Климентом, она фокусировала все лучшие достижения христианской и философской мысли. Она светила над Средиземноморьем так же ярко, как стодесятиметровый Александрийский маяк - одно из семи чудес света.

Здесь еще жил дух великого Оригена², автора шести тысяч книг, которые он надиктовывал целой армии стенографов почти непрерывно. Здесь работали с его знаменитой «Септуагинтой», которую он собрал из множества списков. Дословно «Септуагинта» означает «семьдесят толковников» и историю этого древнейшего перевода Библии на греческий язык Афанасий услышал на первой же лекции:

- Случилось это в те времена, когда Египет был еще велик и самостоятелен. Когда правил им знаменитый царь Птолемей II, прозванный Филадельфом³, за то, что, подражая фараонам, он женился на сестре своей Арсиное. Да, да, тот самый Птолемей, при котором здесь, в Александрии, учился Архимед, был завершен столп Фаросского маяка и основана великая (в двести тысяч томов!) библиотека при Мусейоне.

Тогда-то главный ее библиотекарь, Диметрий Фалерейский, и доложил царю, что его собрание не полно без священных книг еврейских. И царь написал иерусалимскому первосвященнику, чтобы прислали книги Библии и переводчиков с еврейского на греческий. Отправлено было семьдесят два ученых мужа, по шести от каждого из двенадцати колен Израилевых. Они-то, уединившись на острове Фарос, и перевели священные книги Библии на греческий язык. И этот «перевод семидесяти» оказался богодухновенным.

Афанасий упрямо тянул руку:

- Но раз переводчиков было семьдесят два, то почему ты говоришь о «переводе семидесяти»?

Преподаватель улыбнулся:

- Иосиф Флавий⁴ не сообщает, что случилось с двумя из них. Есть предание, что одного в пути съел лев, а другой умер от лихорадки. Ведь и сам перевод погиб во время борьбы александрийцев против подчинения Риму. Юлий Цезарь с Клеопатрой VII заперся в царском квартале и всю зиму отбивал атаки. Во время одной из них при Мусейоне вспыхнул пожар. Сгорела часть библиотеки и подлинник Септуагинты. Остались только списки, которые великий Ориген сличал с еврейским текстом. Венцом этих трудов стала так называемая «Гексапла» - свод переводов, расположенных шестью столбцами: сначала подлинный еврейский текст, рядом – его греческая транскрипция, потом переводы Аквилы, Симмаха, Семидесяти толковников и Феодотиона.

Афанасий снова поднял руку:

- А где сейчас все это?

- Сейчас этот колоссальный труд хранился в Кесарии Палестинской при ученом епископе Евсевии Памфиле. Но вы здесь, на родине Оригена, можете пользоваться копиями отдельных книг. Для этого достаточно записаться в библиотеке.

Сразу после лекции Афанасий бегом бросился в библиотеку. Так, с самого начала его любимым курсом стала «экзегетика» - наука о толковании Слова Божьего.

Утром он просыпался еще до рассвета, прокручивая в цепкой юношеской памяти изучаемые тексты. С нетерпением дожидался общей молитвы и, едва перекусив, с колотящимся сердцем выбегал на Александрийские улицы - прямые, как стрелы, насквозь продутые свежим морским ветром. Часто он приходил ко дверям Дидаскалии, когда они были еще заперты. И оставалось только ждать, сидя на широких мраморных ступенях, нагреваемых солнцем, которое медленно поднималось над морем.

Там, за искрящимся горизонтом, скрывался Иерусалим, уже разрушенный, но все равно бессмертный, ибо оттуда восстало «Солнце Правды». И Слово Божие также стало океаном безграничного смысла. С тех пор на всем в мире лежал отсвет Божественного Слова-Логоса, в тысячи раз более яркого, чем солнечный диск и в то же время невидимого чувственному взору. Искрящееся море было только внешней, телесной оболочкой Слова. Под буквальными поверхностными значениями обреталась пронизанная светом символическая глубина. А еще глубже, в темноте, таилась последняя мистическая полнота, выразимая только на особом аллегорическом языке.

Всему этому учили в Дидаскалии исповедники, прошедшие огонь Великого гонения, но победившие его внутренним огнем веры. Приезжали сюда и философы, чтобы прочесть курсы своих лекций. Ибо христианство было не просто библейской верой, но также - ее осмыслением, которое подняло философию на недосягаемую высоту. Последователи Плотина¹, завершая величественное здание античной философии, подвели ее к порогу, за которым уже начиналось христианство. Что оно могло взять из этого близкого себе философского умозрения? Об этом в аудиториях, коридорах и даже в вестибюле училища шли бесконечные споры. И Афанасий спорил вместе со всеми до хрипоты:

- Это же безумие! Не отвергайте разум! Я вот что скажу…. Послушайте меня!

Но его еще никто не слушал. Карфагенские студенты, взявшись за руки, скандировали лозунги своего великого земляка Тертуллиана²:

- «Мы не нуждаемся в философии после Христа», «Ничего не знать, кроме Символа веры, значит, знать все!».

Антиохийцы атаковали их аргументами Лукиана,³ пытаясь наоборот - навязать вере логические законы:

- «Ведь Логос - это разум Божий, значит, Бог познается и действует по законам мышления!»

Афанасий с самого начала понимал, что это - крайности, а истина где-то посередине. Вера разумна, но мышление должно встроиться в уже данное откровение. И, сидя на залитых солнцем ступенях Александрийской Дидаскалии, он торопливо записывал в свои восковые таблички:

«Ведение богочестия и вселенской истины не столько нуждается в человеческом указании, сколько познается само собою. Потому что едва ли не вопиет о себе ежедневно в делах и светлее солнца открывается в Христовом учении».

Это стало началом небольшого апологетического трактата: «Слово против язычников», который он посвятил Папе Александру.

По окончании основного курса многие пробовали свои силы в таких трактатах. Вообще, много спорили, обсуждали последние церковные новости, особенно раскол в соседней проконсульской Африке. Там сторонники епископа Доната все еще требовали у императора денежной компенсации, хотя уже два церковных Собора постановили, что донатисты являются раскольниками и никакой компенсации им не положено.

Еще говорили о новом, уже 33-м, Римском Папе Сильвестре, который был во многом схож с Александрийским: столь же стар, тверд, свят. О новых книгах и гомилиях. А особо ревностные студенты успевали после занятий посетить храм и прослушать проповедь. В Александрии, культурной столице Востока, было уже четырнадцать христианских храмов: не только старая Буколическая церковь, но и церкви святых Метра, Серапиона, Юлиана, Дионисия, Кирина, Дизия и др. Была даже церковь Бавкалы, то есть бокала или кувшина (по названию квартала), где проповедовал ученый пресвитер Арий.

Афанасий тоже побывал в этом квартале (в Александрии они назывались «лаврами») и послушал знаменитого проповедника. В тот вечер Арий рассказывал о своем учителе - Лукиане Самосатском:

- Именно он, а не Петр Александрийский, должен считался последним мучеником Великого гонения. Он, антиохийский Ориген, по гнусному доносу брошенный в Никомедийскую темницу! И там, этот великий богослов укреплял бывших с ним христиан в исповедничестве! Убеждал их не бояться мучений! А перед смертью, обессиленный голодом и страшными пытками, прикованный цепями к полу, совершал Евхаристию у себя на груди. Да, на своей груди, вместо престола! Ибо сам был уже не только священником, но мученической жертвой и святым престолом. И мы, ученики его…

Тут голос проповедника потонул в громе восторженных аплодисментов. Все знали, что Арий был одним из многочисленных учеников Лукиана - «Лукианистом». Высокий худощавый старик с короткой профессорской бородкой и в черном аскетическом одеянии, он был кумиром студентов, девушек и престарелых диаконис.

3. Послушание.

Афанасиево «Слово против язычников» довольно долго провалялось на столе у Папы Александра. Когда же он, наконец, нашел время для просмотра, то не сразу поверил своим глазам. Даже он, распознавший в этом босоногом мальчишке несомненный благодатный дар, даже он, престарелый, умудренный епископ, не ожидал ничего подобного. Это было на уровне лучших апологетических сочинений истекшего века: и оригинально и, вместе с тем, глубоко церковно.

Александр снял с коленей своего кота Элура, встал и взволнованно прошелся по комнате. Потом вышел на террасу. Вечернее солнце догорало на горизонте. Море было цвета расплавленной меди, и в стынущем воздухе тихо умирал аромат гиацинтов.

Блажен, кто на закате своей жизни узрит ее продолжение в духовном чаде, - вспомнил он. Подошел к окошку привратника и спросил:

- Послушай, ты знаешь Афанасия? Ну, из тех юношей, которые обучаются на средства общины?

- Это, наверное, тот упрямец, который читает по ночам на чердаке?

- Наверное. Сходи-ка, пригласи его ко мне!

Потом вернулся к столу, зажег большой масляный светильник и снова полистал мелко исписанную пергаментную тетрадь:

«В начале не было зла, потому что и теперь нет его во святых, и для них вовсе не существует оно… Зло не от Бога и не в Боге и нет у него какой-либо сущности. Но люди, утратившие представление о добре, произвольно воображают не-сущее. Так смежающий глаза на восходе солнца, когда вся земля озаряется светом его, вымышляет себе тьму (хотя и нет тьмы) и потом ходит, блуждая, как во тьме…»

Но человек, созданный по образу Божьему, может уподобиться Ему в созерцании, «возносясь мыслью выше чувственного и всякого телесного представления… когда преступив за пределы чувственного и всего человеческого, парит он в горних и, взирая на Слово, видит в Нем Отца…»

Как ровно звучит здесь дерзновенный оригеновский мотив о возможности приобщения к Божественному Разуму! И растворяется в глубоком богословском синтезе. Но мальчику этого говорить нельзя. Он загордится и я все испорчу. А ведь это Господь поручил его мне, чтобы я развил в нем все, столь щедро заложенное. Я всего лишь садовник. Но, как сказал апостол, «и насаждающий и поливающий есть ничто, а все Бог взращивающий».¹

Пламя светильника мигнуло и метнулось в сторону. Афанасий тихо выступил из полутьмы, переступил босыми ногами порог и, опустившись на колени, поцеловал Папе руку.

-Я позвал тебя, потому что не узрел в храме и решил узнать, что с тобой, - озабоченно сказал Александр.

Афанасий покраснел.

- У тебя глаза воспаленные, - продолжал епископ. - Читаешь по ночам? И кто же сей великий писатель, ради которого оставляются небесные таинства?

- Плотин… - прошептал Афанасий. Ему было мучительно стыдно.

- Вот как! Языческий философ, который даже не веровал в воплощение Слова! Кстати, я прочел твой трактат и могу похвалить тебя. Ты пишешь по-гречески уже без ошибок.

Афанасий готов был заплакать. Епископ ласково положил руку на склоненную голову:

- Ну, конечно, и некоторые мысли мне понравились. Настолько понравились, что я порешил: Пора уж тебе оставить Дидаскалию.

Афанасий вскочил:

- Как! - вырвалось у него. - Ведь я только что записался на два новых курса!

Епископ внимательно смотрел на него, откинувшись в высоком кресле. За годы учебы мальчик вытянулся в стройного двадцатилетнего юношу, с высоким лбом и дивно сверкающими глазами. Но ведь он явно переутомлен и плохо владеет собой.

- Ты ведь уже читал Тертуллиана? Помнишь его слова: «Что общего между Академией и Церковью»? Так вот, мне думается, что наше огласительное училище превращается в какую-то новую христианскую Академию. Так можно оглашаться годами. Да нужно ли? Христианство не академическая доктрина и не академики наследуют Царство, а нищие духом. А знаешь, кто такие нищие духом? Это те, кто отказался от всего земного ради небесного. Да, сие невозможно без помощи свыше. Но такая помощь подается. Ибо только добровольно обнищав, можно достичь сего богатства. Ибо последние становятся первыми.

Подумай, что ты идешь как раз обратным путем. Еще пять лет назад читать не умел, а ныне первый ученик в Дидаскалии. Еще два курса? А потом, конечно, еще два. И, в конце концов, ты превратишься в сутулого, подслеповатого, оторванного от жизни начетчика. Или женишься на какой-нибудь девчонке, которая будет с тобой маяться.

Этого Афанасий уже не мог вытерпеть и протестующе замахал руками:

- Но, владыка! Меня совсем не влечет…

- Это сейчас тебя не влечет, ибо похоть к знаниям - та же страсть. Она так же овладевает человеком и отвращает его от благочестия. Ну признайся, что ты мечтаешь стать вторым Оригеном! А ведь Оригена сие довело до того, что он оскопил себя! И был изгнан из Церкви нашей Александрийской. Правда, он многое искупил своим предсмертным мученичеством. Ибо мученичество - это свидетельство о силе дарованной нам благодати, которая побеждает и страх, и страдания, и все в мире.

Как всегда, заговорив о мученичестве, епископ разволновался. Он встал, прошелся по кабинету и отворил дверь на террасу. Афанасий молча проследовал за ним. Высоко над городом сиял исполинский факел Александрийского маяка. В темноте море казалось просто черной бездной.

- Ты, мальчик мой, сего помнить не можешь, ибо тебе тогда было лет семь. Гонение началось на 19-м году Диоклетиана, зимой, когда был предан сожжению столичный Никомедийский храм, а сам епископ Анфим и его прихожане погибли в пламени¹. Потом уже последовал первый указ: «Христианские храмы разрушать, книги сжигать, христиан считать вне закона!» И еще указы, один страшнее другого: «Всем христианам принести языческие жертвы под угрозой смерти!» «Всех епископов заключить в темницы!» «Всех заключенных пытать!» Церковь была буквально обезглавлена. Сколько епископов тогда погибло! Никто не считал….

Он задумался, провожая взглядом освещенный факелами баркас, который бесшумно скользил по темной воде. Потом продолжал:

- Здесь, в Египте, особенно свирепствовал Максимин Дайя. Вечно пьяный, окруженный жрецами и магами. Он повелел очистить свою часть империи от христиан. Тогда целые корабли заключенных в оковы святых, шли по Нилу, навстречу неизбежным мучениям. Они плыли вверх по течению и мерно, торжественно пели псалмы. А слава Божия окружала их так явственно, что когда корабль приставал к берегу, некоторые жители, увлеченные красотой святости, присоединялись к ним добровольно.

Я сам видел одну такую женщину. Она просто вышла к берегу за водой. И я тоже был там со святым хлебом для мучеников. Но я был епископ, на мне лежала ответственность и тогдашний Папа Петр нам запретил выдавать себя. А сия женщина… она вдруг отбросила водонос и пошла к ним по трапу. Они же смотрели на нее и пели:

- «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною!»²

- И что было потом? - шепотом спросил Афанасий. Сердце у него колотилось так громко, что епископ успокаивающе взял его за руку. И глухим голосом закончил:

- Потом мне рассказали, что их всех казнили где-то у Антинополя. Там вся земля пропитана кровью мучеников. Ту женщину они казнили первой. Она выдержала жестокие истязания на виду у всех и удостоилась мученического венца. Говорят, что звали ее Ираидой.³ Так вот, я знаю совершенно точно, что она не была крещена. Кажется, даже оглашена не была. Тогда и не нужно было никакого оглашения - все покрывала благодать мученичества.

Некоторое время они стояли молча, слушая, как глубоко вздыхает невидимое во тьме море. Потом епископ продолжал:

- Я часто прихожу на то место у причала. В последний раз я увидел там большую толпу рыбаков. Они выловили какую-то диковинную рыбу - огромную, всю в сверкающей чешуе и с иглистыми плавниками. Она лежала на песке, опутанная сетью, изредка дергалась и смотрела на нас непонимающим взором. Рыбаки объяснили мне, что такие чудо-рыбы водятся на большой глубине и очень редко попадают в сети.

Тогда я вдруг подумал: Вот такова и наша Церковь, загнанная гонениями в глубину. А ныне она вдруг всплыла и оказалась в сетях чужого, еще вчера враждебного мира. Люди смотрят на нее и не понимают, что сие такое. А главное, она сама себя не знает. Не знает, как должна себя вести. Ведь не по законам же мира сего! Это ее только раскалывает, как в соседней Африке.… Но у нас, в Египте, я чувствую нечто другое.

Афанасий слушал, затаив дыхание:

- Что же это, владыка?

- Еще не ведаю. Мне кажется, та земля по правому берегу Нила, земля, политая кровью мучеников, дает какие-то всходы. Слишком много людей уходят туда и уже не возвращаются. Раньше они просто уединялись вблизи своих селений и так, в молитве и посте, достигали блаженной старости. Теперь они уходят совсем, как ушел когда-то великий Антоний. В последний раз я видел его в том самом году, когда шли корабли мучеников. Он приходил из пустыни укреплять их. Сие было на двадцать четвертом году Домициана. Значит, уже двадцать четыре года он был во внутренней пустыне.… А еще до того пятнадцать лет провел в гробнице…

На этот раз епископ так углубился в свои мысли, что замолчал надолго. Афанасий тоже молчал. Его била дрожь. Он, конечно, слышал про Антония – живую легенду Египта.¹ Но одно дело слышать, а другое – стоять рядом с человеком, который был участником и свидетелем этого уже легендарного прошлого. Епископ вдруг встрепенулся:

- Становится зябко. Пора идти спать.

В дверях Афанасий снова преклонил колени:

- Владыка, скажи мне, что должен я делать и я приму это, как волю Божию.

Епископ мягко потрепал его по волосам:

- Твое место в Церкви, а не среди оглашенных. Проникнись буднями Церкви, ее нуждами и заботами. Живи вкупе с клиром. Я могу сделать тебя своим диаконом. А дальше Господь покажет на тебе Свою волю.

На следующий вечер, во время литургии епископ возложил на Афанасия руку и так тогда совершалось посвящение во диакона. А диаконов тогда было гораздо меньше, чем пресвитеров и это была экстоординарная должность.

4. Агапа.

Теперь у Афанасия появились совсем другие заботы: участвовать в богослужении и опекать бедных. Церковь тогда заботилась о своих неимущих, и на это, собственно, уходила большая часть ее средств. А старый храм Папы (называемый также Буколическим) находился на северо-восточной окраине в самом бедном районе города. Здесь жили рыбаки и ремесленники. Здесь надо было кормить вдов и сирот, помогать престарелым. Это и называлось диаконией. Кроме того, Афанасий должен был прислуживать в храме.

Он принимал от верных приношения и записывал их имена на табличках-диптихах. Он рассаживал приходящих по разрядам: старших впереди, младших позади, мужчин справа, женщин слева. Замужних женщин отдельно от дев и вдовиц. Оглашенные и кающиеся должны были стоять за скамьями. А после их выхода Афанасий готовил вещество для Евхаристии и во время совершения самого таинства читал диптихи.

Впрочем, литургию тогда в Египте служили только два раза в неделю: в ночь со среды на четверг и в ночь с субботы на воскресенье. Но, кроме того, в четверг и в пятницу полагались Малая и Большая агапы - совместные трапезы, совершаемые в память о последней вечере Христа.

И здесь тоже надо было проследить, чтобы приносимые яства распределялись между всеми участниками и вкушались сообща, с подобающим благоговением, без мирских сплетен и разговоров. Состоятельные люди пробовали традиционную пищу агапы (хлеб, вино, творог и яйца), скорее, из уважения к апостольской традиции. Угощались главным образом неимущие: бедные, вдовы и сироты.

По мысли апостола Павла² общая трапеза служила соборному единению братьев, которое и завершалось евхаристическим таинством. Поэтому в конце ее Афанасий шел за Папой Александром, чтобы в установленном порядке завершить вечерю.

Но в тот четверг Александр оказался слишком занят разговором со строителями (он строил уже новый большой храм во имя святителя Феоны):

- Видишь, Афанасий, я не могу. Ступай. Ты уже и сам можешь завершить Малую агапу.

Диакон поклонился, зажег светильник и торжественно внес его в помещение трапезной. Все разговоры сразу смолкли.

- Господь со всеми вами! – произнес Афанасий торжественно, и немного волнуясь, потому что вдруг представил себе Господа здесь, с этими людьми.

- И со духом твоим! – отвечали они.

- Возблагодарим Господа! – призвал Афанасий.

- Достойно и праведно есть! – отозвался народ.

Это были литургические слова, потому что раньше после них начиналась литургия. Но теперь агапа фактически оторвалась от нее и совершалась ранним вечером на закате.¹ Поэтому Афанасий только читал вечернюю молитву, благословлял и раздавал уходящим оставшийся от трапезы хлеб. Он сразу приметил средних лет мужчину, который взял сразу несколько хлебцев и встал в сторонке, ожидая конца обряда. Этого человека Афанасий видел в первый раз и, естественно, отнесся к нему с подозрением:

- Это хлеб для бедных, а не для скотины, - наставительно заметил он.

- Я отнесу его самому бедному человеку во всем Египте, - улыбнулся мужчина.

Улыбка у него была такая обезоруживающая, что Афанасий тоже невольно улыбнулся:

- Это, наверное, тот пьянчужка, который вечно валяется у храма Сераписа и утверждает, что его зовут Имхотеп.

- Ну нет, брат. Он назван в честь бога Солнца - Амоном.

- Если он Амон, то должен жить в Фивах, - съязвил Афанасий. – Там ведь его главный Карнакский храм?

- Нет, брат. Амон такой же христианин, как мы с тобой. А имя его буквально обозначает «сокрытый». Поэтому он сокрылся в пустыне на Нитрийской горе.

- На Нитрийской горе? – недоверчиво переспросил Афанасий. – Разве там можно жить? Ведь там сплошная селитра! И потом - это очень далеко.

- Ну не очень. Всего двести восемьдесят стадий.² Зато там он нашел совершенное уединение, ради которого отказался от всего.

- А что, он был богат? – спросил Афанасий, уже невольно заинтересованный.

- И весьма. У них с женой было прекрасное имение: дом, сад…

- Ах, он был женат?

- Да, они прожили восемнадцать лет, но, кажется, как брат с сестрой.

- Тогда понятно, почему он ушел от жены.

- Ничего подобного, брат. Она сама его отпустила. И устроила в их доме общину для благочестивых девушек. Я давно их знаю и уверяю тебя: это удивительные люди.

- А ты-то сам кто? – спросил Афанасий.

- Меня зовут Пиор. Раз в неделю я приношу для Амона хлеб. А в этот раз он попросил еще и святого хлеба для приобщения. Может быть, ты поможешь нам?

- Конечно. Я сейчас спрошу у блаженного.

Папа Александр все еще говорил со строителями. Неожиданная просьба дьякона сбила его с мысли и он замолчал, раздумывая:

- Незнакомый… А ты уверен, что они добрые христиане?

- Владыка! - вырвалось вдруг у Афанасия. – Разреши я сам съезжу с ним и посмотрю на этого человека.

- Ну что ж, посмотри. Возьми вот сей ковчежец со святым хлебом и моего нового мула. Он выносливый. Только пусть тебе дадут двойной запас воды и ячменя. В пустыни кормить его будет нечем.

5. Пустыня.

На следующий день, когда все было готово, любопытство Афанасия несколько остыло. Ехать в пустыню с этим незнакомым Пиором… Только для того, чтобы посмотреть на обросшего анахорета… Откуда взялось это желание - неотвязное, как таинственный зов?

Они ехали сначала вдоль Канопского канала, потом узкими улочками предместья, потом извилистыми дорожками, ведущими мимо огородов на козьи пастбища. Но вот уже и пастбища кончились, и дорога вилась по берегу Мареотского озера мимо Схедии. Разговор о мученике Мендидии³, день памяти которого уже наступал, был вялым и постепенно иссяк. Вечерело. А Пиор все также беззаботно подгонял пятками мула и тихонько напевал себе под нос псалом за псалмом.

Они еще ехали среди лугов, когда Афанасий впервые почувствовал дыхание пустыни и с трудом подавил дрожь. Хотя ветер, пришедший оттуда, из глубины, был сухим и горячим, как жар остывающего очага. Афанасий с тоской оглянулся. Позади призывно горел фонарь Александрийского маяка. А впереди кошмарными силуэтами маячили колючие заросли.

Они ехали все дальше и дальше и копыта мулов стучали уже по каменистому плато, но постепенно звук становился все глуше и мягче. Пустыня дышала кругом. Ветер, который до полуночи едва чувствовался, понемногу окреп и засвистел в чахлых кустах. Этот ветер пустыни назывался тифон. Он мел равномерно и равнодушно, засоряя песком и пылью глаза. Пиор достал из котомки широкий платок и заботливо обмотал голову и плечи Афанасия.

- А мы не заблудимся? – с беспокойством спросил дьякон. – Смотри, маяк уже почти не виден.

- Звезды же видны! – беззаботно отвечал его проводник. – Да и мой мул хорошо знает эту дорогу.

Дорога вилась меж песчаных долин, да известковых возвышенностей, отшлифованных тифоном.

Этот ветер шлифует и нас, думал Афанасий. В конце концов, все мы станем одинаковыми: с круглыми головами и пустыми глазницами, с вечно белозубой улыбкой. Ничего не останется ни от меня, ни от моих друзей , ни от тех девушек в городе. Кажется, еще немного и этот ветер времени развеет наш прах…

Афанасий облизнул пересохшие губы и сплюнул песок, скрипевший на зубах:

- Долго еще? – не выдержал он.

- я же говорил, - отвечал Пиор, - до Нитрии около двухсот восьмидесяти стадий.

Афанасий попробовал представить себе эти двести восемьдесят беговых стадионных дорожек, уложенных в одну бесконечную улицу, и снова сплюнул от досады. Не хватало воображения.

- Почему вы забираетесь так далеко в пустыню? – прокричал он.

Он не слышал, что ответил Пиор. Тифон свистел в ушах. Афанасий был весь исхлестан им и пронизан до глубин души. Он уже раскаивался, что сорвался в это безрассудное путешествие непонятно за чем. Святой хлеб? Как будто Пиор не мог отвезти его один! И все же это невесомый ковчежец, который екал у него на груди, был их главным хранителем. Если Господь с нами, то кто против нас? Может быть за тем и уходят в пустыню, чтобы не рассеянно хранить в себе это чувство?

Он вспомнил, как на прошлом собрании Хенобоскионский епископ жаловался Папе: «Недавно, на Пасху, крестил одного такого. И вроде бы человек серьезный, бывший солдат. Я еще хотел его расспросить о битве у Мульвийского моста. Но гляжу, нет его в храме и нет. Спрашиваю: не встречали Пахомия? Где Пахомий? А он уже в пустыне, у старца Паламона!

- У нас тоже есть один такой. Афанасий ездил к нему на Нитрийскую гору. И в пути его чуть не занесло песком…

- Скажи мне, владыка, что такое философ?

- Всего лишь слепец, который ощупью ищет путь в темноте.

- А кто же тогда богослов?

- Богослов – это то же самое, но иногда он видит свет…»

Афанасий чувствовал, что засыпает. Он раскачивался в седле, проваливался в темноту, полную странных голосов, снова всплывал.… Вздрагивал от ужаса, но, вспомнив, что на груди у него бьется драгоценный ковчежец, успокаивался. Это продолжалось бесконечно долго. Уже и ветер постепенно стих. И груды мрака вокруг посветлели, а огромные косматые звезды над головой стали бледны.

- «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!»² - запел

Пиор, и голос его звучал странно в могильной тишине.

Афанасий окончательно пришел в себя и с удивлением оглядывался. Густой соляной туман светлел и столбами поднимался ввысь. Но на плешивой земле оставалась от него как бы изморозь. Она прорастала остроконечными кристаллами. И скоро вся земля, и камни, и чахлые кусты у песчаных откосов были словно щетиной покрыты острыми селитровыми иглами. Афанасий попытался сломать одну такую ветвь, но только оцарапал руку.

- Это тернии Христовы, - пояснил Пиор. – Смотри, чтобы мул не поколол копыта! Езжай прямо за мной.

Они ехали теперь краем обширной каменистой долины. Ни капли воды. Никаких признаков жизни. Только песок и колючая глина. Но в кристально прозрачном воздухе зрело ожидание чуда.

Афанасий невольно поднял голову. Холодный искристый свет потоком спускался с неба. пустыня пробуждалась и пробовала себя на разные голоса: Шуршание полыни. Шелест кустарника. Едва различимые скольжения ящериц и воркование птиц. Все вокруг приветствовало появление солнца. И когда его первые рубиновые лучи брызнули из-за горизонта, Афанасий понял, что они поднимаются вверх по песчаному откосу, покрытому волнообразным рисунком, словно следами только что схлынувшего всемирного потопа.

- Нитрия! – сказал Пиор, с такой теплотой в голосе, словно вернулся домой. – А вот и Амон.

На вершине холма стоял человек в пастушеском плаще, с молитвенно воздетыми руками. И этот образ человека пустыни, молящегося на рассвете, навсегда запечатлится в памяти Афанасия.

- Господь с тобою! – крикнул он, слезая с мула.

- И с вами, братья! – отозвался человек, подходя.

- Это Афанасий, дьякон блаженного Папы, - объяснил Пиор.

Человек приветствовал их целованием в уста и Афанасий с изумлением отметил неуловимо тонкое благоухание, которым пустынник, казалось, был пропитан насквозь. Ему было, наверное, около сорока. Выгоревшая от солнца борода обрамляла лицо. Худой и стройный, с лицом, хотя и смуглым, но каким-то просветленным, словно омытым слезами, он был полон внутренней бодрости и ясности.

- Это большая радость, что сам Папа прислал тебя сюда, - сказал Амон. – Как ты доехал брат?

Афанасий только махнул рукой.

- Да, понимаю, - сказал пустынник, обнимая его за плечи и показывая небольшую хижину на склоне горы. – Вот там ты сможешь отдохнуть и переждать полуденную жару. Скоро здесь будет море огня.

- Раз уж я здесь, - робко возразил Афанасий, - я хотел бы молиться вместе с вами.

- Нет, нет, - ласково улыбнулся Амон, еще крепче обнимая его, - здесь я хозяин и ты должен слушаться меня, брат. Пустыня беспощадна к новичкам. Пиор позаботится о мулах и обо всем прочем. А ты должен отдохнуть.

В хижине Амона было почти пусто. Только несколько амфор пылилось в углу, да шерстяная подстилка лежала на полу. У Афанасия невольно сжалось сердце:

- Значит, ты действительно отказался от всего? Даже Библии нет!

- Почему нет? – удивился Амон. – Она давно здесь.

Он приложил ладонь сначала ко лбу, а потом к своему сердцу.

- Как! Ты знаешь божественные писания наизусть! – с восхищением воскликнул Афанасий.

Пустынник улыбнулся:

- Отказаться от всего – это и значит приобрести все. Из рук самого Господа. Помнишь, как ты отдал бедной женщине свой ужин?

Афанасий задохнулся от изумления:

- Откуда ты знаешь? Я же никому…

- Здесь, в пустыни, все на виду, - продолжал улыбаться Амон. – Но вспомни, что было потом. Что ты почувствовал той ночью, когда лег спать голодный?

- Ну… Я не знаю.… Это очень трудно объяснить…

- Божественное присутствие, не так ли? – подсказал Амон. – Вот и здесь, в пустыне, мы полны, мы переполнены им. Посмотри!

Афанасий оглянулся в дверной проем. Солнце уже поднялось над горизонтом. Резкие контрастные тени лежали у холмов и барханов. И казалось, земля улыбается каждой складкой, прославляя Создателя своего, как в третий день творения. А вдали виднелись вершины гор - прозрачные, словно выточенные из хрусталя.

- «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь»¹, - торжественно подтвердил пустынник.

- Как давно ты обитаешь здесь, отец? – спросил Афанасий.

- Уже около года. Одно только плохо: все это время я ни разу не причащался. Голод по небесному хлебу не полезен. Ведь спаситель сам заповедовал нам: «Я есмь хлеб жизни, сшедший с небес… Ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь имеет жизнь вечную»². Афанасий спохватился и поспешно достал из-за пазухи ковчежец:

- Тут хватит на несколько раз.

- Господь да воздаст тебе сторицей! – с жаром воскликнул подвижник. – Памва принес мне немного вина. Я обмакну в него этот хлеб жизни и приготовлю трапезу святых. Но прежде я должен помолиться на вершине. Спокойного тебе сна, брат!

И впрямь, из-за бессонной ночи и возрастающей жары Афанасий был очень слаб. Уже перед самым сном ему привиделось или может быть он действительно увидел сквозь дырявую стену хижины одинокую фигуру подвижника на вершине горы. Палящее солнце окружало его голову пламенным ореолом…

6. Слово о Воплощении.

Афанасий вернулся из пустыни преображенным. Даже родной брат Петр не мог узнать его.

- Что с тобой произошло? – вопрошал он.

- Я, как Моисей, восшел на гору через область мрака, - загадочно отвечал Афанасий. - Я увидел, кем может стать человек, если всецело отдаст себя в руки Божии.

- Разве не все мы в руках Божиих? – удивлялся Петр.

- Да. Но блаженны только нищие духом, то есть те, кто отрешился от духа владения. Они больше не хотят иметь. Они хотят только быть. И в этом подобны Богу. Преподобный - это тот, кто на горе, кто собран в себе самом, кому во всех вещах открывается Премудрость Божия.

Он знал, что пустыня не отпустила его, что она поселилась глубоко в сердце. Иногда даже на губах проступал ее солоноватый вкус.

Вскоре он принес Папе Александру свой второй трактат: «Слово о воплощении Бога Слова». Александр с возрастающим изумлением углубился в текст. Сначала это Слово показалось ему тематическим продолжением предыдущего: Ничто из созданного не отвернулось от Создателя своего, кроме человека. Отпав, он сделался смертным. Для того и воплотился Логос, чтобы освободить его от тления и вернуть к Божественному Первообразу.

Но это было уже произведение совершенно зрелого и самостоятельного ума. Это был гимн Божественному Логосу, который обнимает все свое творение в совокупности, пребывая всецело в каждой его части, наполняя собой все и всюду являя себя. Это было одновременно и ново и традиционно. А в самом конце епископу показалось даже, что он слышит голос своего глубоко чтимого учителя - мученика Петра. Эта фраза особенно поразила его:

«…посредством униженного явлено нам божественное, через смерть распростерлось на всех бессмертие, и через вочеловечение Слова узнано Само Божество. Оно вочеловечилось, чтобы мы обожились.»

У него сладко защемило сердце:

Вот оно! Сам великий Тертуллиан не изрек бы короче и блистательнее. Сие – сущность христианства. «Феосис» - обожение! А не творение, не учение, не нравственное самосовершенствование сами по себе…

Епископ снова позвал Афанасия и долго недоверчиво смотрел на него. Ничего особенного. Юноша, как юноша, двадцати трех лет. Невысокий, худой, смуглый. Вот только в глазах это новое нездешнее выражение – спокойная уверенность, пришедшая на смену лихорадочному возбуждению. Он будет, конечно, великим богословом, может быть даже величайшим. Потому что обычные богословы не начинают с таких трактатов.

- Итак, воплощение дарует нам причастность к Божественной жизни?

- Истинно так, владыка.

Епископ согнал кота Элура со скамьи и придвинул ее юноше:

- Садись, сын мой. Ты же понимаешь, что я уже ничего не могу тебе сказать. Ты пишешь для будущего. Сие будут читать лет через сто. А пока исполним то, что велит мне простая справедливость. С сего дня ты покидаешь чердак и будешь жить здесь, в соседней комнате, на правах моего личного помощника и секретаря.

Так началась для Афанасия пора окончательного созревания под рукой первейшего епископа Востока. Он воспользовался своим положением, чтобы без остатка врасти в жизнь Церкви, полностью стать ее человеком. Еще несколько раз побывал он в Нитрии, где теперь стояло уже три хижины: Амона, Пиора и Памвы. В последний раз он и сам пожил в хижине Пиора больше месяца, овладевая навыками пустынного жития.

В пустыне главным оказалось закрывать каждую пядь тела одеждой, чтобы препятствовать обезвоживанию организма. Днем пребывали в полном молчании еще и потому, что влага наиболее интенсивно испаряется через рот. Двигались плавно, не допуская резких движений. Овладевшие этой начальной премудростью, предавались трудам, молитвам и созерцанию Премудрости Божией.

Освоив азы искусства подвижничества, Афанасий ходил ко Внешней горе Писпер на правом берегу Нила. Там жили первые ученики Великого Антония, Феодор и Аматас. Раз или два в месяц старец навещал их. И Афанасий дождался его и удостоился служить ему. Некоторое время даже побыл послушником великого аввы. Однако, вернувшись в Александрию, он застал Папу в большом беспокойстве:

- Плохие новости, сын мой. Посмотри, что мне пишет Филогоний, епископ Антиохийский. Гонение начинается…

Афанасий ушам своим не поверил. Но послания с Востока объяснили ему все. Началось, как всегда с дворцовых интриг в Никомедии - древней столице Вифинии, основанной еще царем Никомедом I. Восточный император-язычник Ликиний, очевидно, заподозрил придворных христиан в сочувствии к своему западному соправителю Константину, лишил их должностей и многих изгнал из дворца. Остались лишь самые изворотливые во главе с Евсевием, епископом Никомедийским.

Но это было только начало. Следом за дворцом Ликиний начал чистку своей армии. Были удалены все ненадежные офицеры, в первую очередь – христиане. В Великой Армении, где власть язычников была особенно сильна, пострадал епископ Власий Севастийский¹ и воины из каппадокийского гарнизона Агриколая. Много епископов пострадало в Амасии и Понте. Так, например, епископу Павлу Неокесарийскому во время пыток сожгли руки раскаленным железом. Далее описывалось закрытие и разрушение храмов. Афанасий отложил бумаги.

- Действительно гонение, - медленно произнес он и странно улыбнулся. – Ну что ж, поборемся!

Он сам удивился своему внезапному спокойствию, бодрости и какой-то высшей сосредоточенности духа. Вот оно! Как в те уже ставшие легендой времена: правда Божия или зло мира сего? Жизнь вечная или трусливое отступничество? И все зависит только от силы веры. Однако Папа сразу остудил его:

- У нас в Александрии пока все мирно и епарх на нашей стороне. Только чует мое старое сердце, что тишина сия обманчива.

Сердце не обмануло епископа. Александрийская тишина была взорвана изнутри великим спором и разделением. Афанасий хорошо запомнил, как это все началось.

7. Спор.

Была пятница – так называемый День приготовления, когда совершается Большая агапа с чтением Писания и поучением. Вечером Афанасию пришлось повозиться, так как Старый храм уже не вмещал всех желающих. Престарелых крестьян и вдов он усаживал у самого входа, зная по опыту, что они только поедят и уйдут. Для молодых прихожан, любящих поговорить и поспорить, предназначались дальние скамьи. А почтенную публику и гостей он рассаживал вокруг амвона.

Пришли епископы Канопский, и Мармарикский, оказавшиеся в городе, а также пресвитер Схедийский и пресвитеры соседних храмов: Карпон, Диоскор, Немезий, Лонг, Сармат, Ахилл из церкви святого Кирина. Даже знаменитый богослов Арий из бавкалийской церкви - высокий, серьезный, в своем нарочито аскетическом коловии и черной полумантии. Афанасий хотел было и его приветствовать обычным целованием, но вовремя отшатнулся. Изо рта Ария пахнуло зловонием. Видимо у маститого богослова были плохие зубы.

Все были заранее взбудоражены слухами о гонении, о сорока мучениках¹, погибших где-то в Севастии Армянской:

- Говорят, они предпочли живыми вмерзнуть в лед горного озера, только бы не отречься от Христа.

Молодой пресвитер Лонг из Тамаутского храма рассказывал:

- Знаете, братия, у нас в общине одной престарелой девственнице было видение. Великое войско видела она. И шло это войско с запада вслед за знамением креста.

- Не иначе как западный Август Константин вмешается! - воскликнул пресвитер Ахилл.

Наконец, двери были закрыты и Апион, по традиции, остался сторожить их от непосвященных.

Собрание началось с общей молитвы и благодарения. Затем Афанасий прочел завершающую перикопу Евангелия от Матфея, которая заповедовала крестить все народы во имя Отца и Сына и Святого Духа. Юноши спели песнь трех отроков из книги Даниила, после чего Папа Александр воссел на кафедру, передал Афанасию посох и начал поучение:

- Только что, возлюбленные, мы читали и пели про Святую Троицу. А теперь скажем, как нам верно мыслить о сем превышающем разум предмете…

Тезис Александра был: «Святая Троица есть в Троице единица». Папа развивал его образно, приводя в пример солнце, которое тоже едино, хотя есть огонь, тепло и свет. Афанасий недвижно стоял с посохом и украдкой рассматривал собравшихся. Все внимали с почтением, но как-то отстраненно, ибо осмыслить все это было невозможно. Вдруг Арий издал какой-то носовой звук, одновременно похожий и на кашель и на смешок. Наклонился и что-то зашептал соседу. Афанасий отчетливо различил слова:

- Ну точно, как Савеллий!

Александр тоже услышал это и мягко возразил:

- Савеллий был еретик. Он злонамеренно сливал Сына с Отцом. А мы их различаем…

- Вот именно, давайте различать! – раздраженно откликнулся Арий.

- Мы, кажется, уже переходим к прениям, - устало заметил Александр. – Ну что же, послушаем почтенного Ария.

Арий ораторским жестом поднял руку:

- Учитель сказал: сначала антецедент, а потом консеквент…

- Это в каком Евангелии? – простодушно осведомился пресвитер Схедийский.

- Под Учителем я разумею великого Аристотеля, - снисходительно пояснил Арий. – Для непосвященных растолкую…

Он важно расхаживал по проходу, делая плавные ораторские жесты. Афанасий невольно загляделся: Ну, прямо профессор!

- Если Отец родил сына, то рожденный имеет начало бытия. А все, что имеет начало бытия, не совечно Единому и Безначальному. Следовательно, Сын не есть Нерожденный, ни часть Нерожденного (ибо тогда Нерожденный не был бы Единым). Следовательно, Сын не существовал раньше того, как был рожден или сотворен.

- Опомнись! Ты умаляешь Сына Божьего! – воскликнул пресвитер Схедийский.

- Не умаляю! Он, хоть и творение, но высшее творение Божие. Потому нет никакой ошибки называть Сына Богом. Он и есть Бог - только по достоинству, а не по сущности.

Афанасий вдруг услышал тяжелое судорожное дыхание Александра и с беспокойством нагнулся к нему:

- Подать воды?

- Не нужно. Что-то душно мне… Подай посох!

Александр встал и выразительно постучал посохом в пол:

- Сожалею, но должен прервать тебя, Арий. Мне, кажется, ты сам сейчас уклоняешься в ересь известного всем Павла Самосатского.

Епископ Феона Мармарикский вскочил и азартно закричал:

- Единственно разумное здесь - то, что говорит Арий! А все остальное даже понять невозможно!

- Да, невозможно полностью охватить Божество нашим пониманием…

- А-рий! А-рий! - преданно скандировали престарелые девственницы.

Молодежь на задних скамьях вскочила, возбужденно размахивая руками, и диакон Апион напрасно пытался их успокоить.

Поднялся всеобщий гвалт.

Александр опять схватился за грудь:

- Душит! Душит! – в отчаянии зашептал он.

Афанасий и Апион поспешно подхватили слабеющего старца под руки. Никогда еще у него не было столь сильного приступа грудной жабы.

Когда дьяконы вернулись в храм, спор там уже полыхал, подобно пожару. Насилу им удалось унять страсти и освободить помещение. Но после дня Господня споры возобновились, и вскоре уже вся христианская Александрия разделилась на две партии: Александра и Ария.

8. Раскол.

Страсти немного улеглись только весной, когда началась война Константина с Ликинием. Как и ожидалось, западный Август Константин все-таки вступился за восточных христиан и даже одержал ряд побед. А Папа Александр и Афанасий подсчитывали свои потери:

- На стороне Ария две наши крупнейшие западные епархии: Секунда Птолемаидского и Феоны Мармарикского, - перечислял Афанасий. - За него наши лучшие пресвитеры: Ахилл, Карпон, Сармат, Аифал и Харис, диаконы: Евзой, Юлий, Мина, Гай, Элладий, Парамон, Ириней и Зосима. А, кроме того, почти семьсот девственниц. Это грозная сила.

- В общем, целая треть нашего клира, - грустно подытожил Александр.

- И это только начало, потому что Арий агитирует совершенно открыто, не смотря на твой запрет. Уже и Мелитий со своими раскольниками присоединился к нему. И этого самозванца Коллуфа возвел во епископы. Не понимаю, чего ты ждешь, владыка?

- А что я, по-твоему, должен отлучить добрую треть своего клира? – тяжко вздохнул Папа. - То, что Арий расположен к расколу, я ведаю давно. Еще во время Великого гонения примыкал он к расколу Мелития, который и рукоположил его самочинно.

- Мелитий! Этот коптский ревнитель? Да что у них общего?

- Ревность сия, которая у обоих затмевает разум. Должно тебе знать, сын мой, что по кончине Петра, Арий сам чаял стать Александрийским Папою. И клир был за него. Но народ избрал меня, ибо я старше и был присно верен блаженному Петру. Однако мне пришлось пойти на многие уступки, чтобы примирить с собой сторонников Мелития и Ария. Вот почему я столь терпелив и тебе даже мнится, что я нарочно закрываю очи на все их безобразия. Нет, я все вижу, но понимаю, что малейшая резкость и раскол возобновиться.

- Но единства все равно уже нет. Скорее оно будет у еретиков. Ты знаешь, владыка, что Арий уже связался с восточными и даже со столичным епископом Евсевием?

- Конечно. Они засыпали меня письмами в защиту Ария. А Евсевий - это же его лучший друг. Они вместе учились у Лукиана Самосатского. Да, Лукиан почил, конечно, героически, но долгие годы пребывал отлученным от церковного общения за свои речи. А был он, как сказывают, изрядным поклонником Павла Самосатского.

- Который учил, что Иисус - просто человек, исполненный мудрости и усыновленный Богом? И Лукиан был с ним в общении?

- А ты и не ведал, сын мой? Это все - одна большая Антиохийская партия. И теперь она начинает большую церковную интригу…

- И скоро втянут в нее императорскую власть. Вот когда будет уже поздно! Но пока Августы заняты войной, мы должны нанести первый удар.

- Ты представляешь, Афанасий, что тогда начнется?

- Другого выхода у нас нет.

Летом 39-го года¹ Папа Александр созвал Собор всех верных ему епископов и отлучил ариан от церковного общения. Арий сразу бежал в Палестину к своему другу Евсевию Памфилу Кесарийскому, а его покинутые сторонники заволновались. Уже через неделю после Собора произошло первое столкновение.

После ночной литургии Афанасий должен был отнести святой хлеб двум больным братьям. Повесив на шею ковчежец, он пробирался в предутренних сумерках знакомыми улицами. Было еще совсем пусто. Только христиане расходились по домам из соседних храмов. Афанасий приветствовал их традиционным греческим «Радуйтесь!». Но вместо привычных улыбок получал в ответ невнятное бормотание. А одна из женщин просто накинулась на него:

- Чему же радоваться-то? Верните нашего пресвитера Ахилла! Что это вам вздумалось его отлучить?

Афанасий остановился пораженный:

- Но ведь он сам отпал! Церковь никого не отлучает, а только объявляет, что данный человек к ней не принадлежит, если исповедует ересь.

- А он крестил моих детей! – воскликнула женщина. – Что же, мои мальчики теперь еретики? Соседи им прохода не дают!

- Крещение остается в силе, - попробовал объяснить Афанасий. – Отлучение распространяется только на клириков….

Но его не слушали. Подбежали еще какие-то женщины и мужчины из церкви мученика Кирина, где служил Ахилл. Заговорили все разом, перебивая друг друга:

- А у меня Ахилл освятил поле! Теперь будут трепаться, что это еретическое поле, и никто не купит моего зерна!

- Верни Ахилла, диакон! Ведь это же ты подбил Папу! Что за одурь на тебя нашла?

- Да он просто завидовал нашему Ахиллу за то, что тот на две головы выше - настоящий герой «Илиады»!

- Конечно, Отец больше Сына, ведь Он же родитель!

- Мать мою! Мать он исцелил! А теперь, когда его отлучили, она опять слегла и вот-вот помрет! – надрывалась какая-то женщина, вцепившись в легкий плащ диакона.

Завязки плаща лопнули. Афанасий услышал треск рвущейся материи и почувствовал на лице тупую боль удара.

Ковчежец! спохватился он. Сейчас они растопчут святые дары!

- Вот тебе за Отца! А вот за мать! Это ты виноват!

Только не отворачиваться! приказал он себе, сжимая в руках дары. Христос же не отворачивался, когда Его били!

- Да это же нашего Афанасия бьют! Эй вы! А ну разойдитесь! Еретики окаянные!

- Сами вы сучьи дети, выродки!

- А вы - сухая солома, которую Господь пожжет огнем!

- А ты…. Ты…. в рыло хочешь? Вот тебе!

- На помощь! Еретики наших бьют!

В мутной полумгле начиналась большая драка. Афанасий с трудом выбрался из давки и, прижимая к груди ковчежец, поспешил к епископскому дому. Плаща на нем уже не было - только разорванная туника, белая с кровавой полосой до самых колен.

- Что случилось? – встревожено спросил Папа, увидев его.

- Со мною все в порядке. Только расквасили нос…. Но там идет драка…. Они не понимают…. Надо срочно объяснить народу…. смысл церковного отлучения.

- Садись сюда, к умывальнице! Запрокинь-ка голову! - Папа смочил плат холодной водой и положил на переносицу диакона. - Ай-яй-яй! До чего же дошло! Христиане побивают христиан….

- Это все из-за Ахилла.

- А завтра может повторится из-за Карпона или Сармата…. Не бывает чисто догматических споров. Всегда усугубляются страсти. Всегда страдают невинные, вовлеченные по неведению…. Напрасно я тебя послушал…. Ну чего мы достигли? Арий, по примеру Оригена, схоронился в Кесарии у одного Евсевия-«Лукианиста» и собирается в Никомедию к другому тоже Евсевию и тоже «Лукианисту».

Вскоре пришло известие, что Никомедийский Евсевий действительно принял Ария и на правах столичного епископа восстановил его в общении с Церковью.

Это было уже в то время, когда император Константин дважды разгромил армию своего восточного противника Ликиния - сначала у Адрианополя, а затем у Хрисополя. Последняя битва оказалась решающей. Ликиний потерял двадцать пять тысяч убитыми, бросил на поле свои войска, бежал в Никомедию и там сдался Константину в 14-й день до октябрьских календ 41-го года.¹

Так Константин объединил всю империю под знаменем христианства, которое именно в тот год оказалось разделенным. И теперь уцелевший в Никомедии епископ Евсевий, уже на правах «императорского», требовал от древней Александрийской кафедры подчинения. Папа Александр подчиниться друзьям Ария отказался. Тогда была организована его травля. Грязные, зловонные слухи поползли по улицам города. В магистратуру посыпались лихо написанные доносы. Атмосфера скандала умело нагнеталась и раздувалась. Купленные за деньги женщины выступали на широких Александрийских перекрестках, расписывая блудные похождения престарелого епископа. Горожане не то чтобы верили этому, но, как всегда, полагали, что дыма без огня не бывает.

Самым ужасным следствием всех этих интриг и споров было то, что святая Церковь Божия превращалась в посмешище. Вскоре уже и александрийские язычники издевались над раздором христиан, которых они уничижительно прозвали «кретинами». И сам император выражал свое неодобрение. Оставленный всеми, даже восточными епископами, Александр в отчаянии написал на Запад - к самому Папе Сильвестру.

9. Искушение.

Итак, шел 41-й год эры Диоклетиана или, как считали в доме Папы Александра, 41-й год подвижничества великого Антония. Еще длились каникулы - самое благодатное время, когда изнурительная жара, наконец, спала, а сезон дождей еще не наступил. Из северных стран слетались цапли и белые аисты, мастерили гнезда на крышах и грациозно застывали на тонких ногах. В те дни Афанасий с братом Петром и младшими диаконами закупали на рынке продукты для бедных. Они уже нагрузили своего ослика и расплатились со знакомым продавцом козьего сыра, когда тот вдруг схватил диакона за руку:

- А все-таки, Афанасий! Ведь Отец не всегда был Отцом, и Сын - Сыном.

- Вот и я говорю, - подхватил хозяин соседнего овощного лотка. – Сын сотворен из несущего.

- Здоровы ли вы? – рассердился Афанасий. – Ведь это болезненный вздор и ничего больше. Хотите узнать истину - идите в наш храм и послушайте Папу Александра.

- Да уж мы наслышаны о твоем Александре, что он ночи не может провести без женщины.

Афанасий побледнел от негодования:

- Кто это вам сказал?

- Из первых рук. Вот эта женщина была с ним прошлой ночью. Вот она стоит на крыльце.

Действительно, на крыльце рыночной харчевни стояла молодая, лет двадцати двух, прислужница, что-то рассказывала обступившим ее посетителям и смеялась. У нее были крупные белоснежные зубы. Афанасий подошел поближе и прислушался.

- А потом я узнала, что каждый день приводят к нему новых. Не епископ, а просто старый козел.

Афанасий не выдержал, схватил ее за руку и вырвал ее из круга возбужденных слушателей:

- Эта женщина сейчас пойдет со мной в магистратуру и будет обвинена в клевете. Я свидетель против нее. Кто еще из вас пойдет свидетелем ее сплетни? Слушатели переглянулись и стали поспешно покидать крыльцо.

- А ты кто такой? – с беспокойством спросила прислужница, высвобождая руку.

- Я - Афанасий, диакон Папы, живу с ним в одном доме и сплю в коридоре у дверей. Кому как не мне свидетельствовать, что ты все лжешь от первого до последнего слова. Так что? Пойдем к магистрату?

Молодая женщина явственно испугалась:

- Кажись я оплошала…Не губи меня, Афанасий…. Пощади….

- А ты пощадила седины блаженного Папы, который был свидетелем Великого гонения? Да, ты была тогда младенцем. Но и ты должна помнить об этом. Ты, которая служишь лжи! А то были люди, которые шли на смерть за Истину! Как, например, святая Ираида. Ты слышала о ней? Нет, конечно…. Это было время, когда целые корабли заключенных шли вверх по Нилу, по реке жизни, навстречу неизбежным мучениям и гибели…

Он хотел только пристыдить ее, а получился целый рассказ – первая и, может быть, самая вдохновенная его проповедь. Женщина слушала сначала недоверчиво, потом - закрыв лицо руками. Но тут из дверей выглянул толстый мужчина, толкнул прислужницу в бок и сказал негромко, но с явной угрозой:

- Заснула, Раиса? Смотри, розги для тебя уже приготовлены!

Женщина встрепенулась:

- Слышь, Афанасий, базарить-то я должна. Для этого меня наняли.

- Кто? – насторожился Афанасий. - Вот этот толстый?

- Не… Этот боров - мой хозяин. Пошли внутрь, не то он прибьет меня. Пошли, я тебе все объясню!

Афанасий махнул своим, чтоб не ждали, и прошел в тесное помещение таверны. Здесь было сумрачно и жарко. Над очагом мерно раскачивались пучки душистых трав. Боров сидел за прилавком, вооруженный увесистым черпаком, и разливал по кружкам крепкое ячменное пиво. Какие-то крестьяне сутулились над столами, зычно рыгали и кидали кости. Раиса поспешно вытерла подолом свободное место:

- Вот здесь садись, пожалуйста. Какую выпивку закажешь?

- Разве я похож на выпивоху? Сядь и отвечай! Кто тебя научил?

- Один тоже христианин…. Сказал, что хорошо заплатит. А я горемыка, сирота, и хозяин талдычит, что я ему должна по уши…

- Конкретнее: что за человек? Откуда?

- Ну ты и дотошный! - удивилась прислужница, присаживаясь рядом и вспоминая. - Как бишь его? Осанистый такой мужчина… Морда такая узкая, как у лисы и вся в черной бороде. А на пальце кроваво-красный перстень. Кажись, грек из Никомедии.

- Из Никомедии! Уж не от самого ли епископа Евсевия? – задумался Афанасий. – А почему он именно тебе это предложил?

- Не только мне. Он по всем таким заведениям шляется. Ищет женщин, которым деваться некуда.

Она вдруг придвинулась к нему и, прижавшись теплым, обнажившимся сквозь разрез хитона бедром, зашептала:

- Слышь, хозяин на нас пялится. Он страсть не любит, если я просто так с клиентами треплюсь. Если хочешь узнать остальное, пойдем!

Афанасий и сам не понял, как он позволил увести себя в угол, за занавеску. Здесь, в тесном закутке, стояло только старое клине с продавленной сеткой и пахло чем-то кислым.

- Вот здесь можно потрепаться и побаловаться, - зашептала Раиса, развязывая пояс под грудью и расстегивая фибулы на плечах.

- Что ты делаешь? – ошеломленно спросил Афанасий, чувствуя как сердце его замирает и падает вместе с ее хитоном.

В полутьме янтарно засветилось гладкое обнаженное тело. Женщина нагнулась, подхватила упавшую одежду и набросила ее поверх занавески:

- Это знак того, что мы тут делом занимаемся, и никто не должен встревать, - объяснила она с улыбкой, поворачиваясь и призывно поглаживая свои белые бедра.

Афанасий судорожно глотнул и рванулся к выходу.

- Постой! – шептала Раиса, хватая его за руки. – Чего, артачишься? Да не скажу я никому и не возьму ни медяшки. Ты такой хорошенький…

Ее голые руки обвились вокруг его шеи и большая теплая грудь прижалась к груди Афанасия.

Он снова рванулся – да так, что чуть не сорвал занавеску. И выволок женщину в проход между столов.

- Афанасий! – жалобно крикнула она, разжимая, наконец, объятия и невольно прикрываясь руками.

Он бежал к выходу на непослушных ногах, чувствуя себя пронзенным десятками взглядов.

Кто-то присвистнул:

- Да это же тот самый диакон Папы! Вот чем они занимаются после службы!

Вбежав в дом епископа, Афанасий, прежде всего, бросился к умывальнице и стал лихорадочно смывать с себя запах блудницы.

- Что это с тобой, сын мой? – удивился Александр.

Афанасий тут же рассказал ему все.

- Вот ведь какие бывают искушения! Ты был не осторожен, сын мой. И все же, тебе повезло больше, чем Иосифу с женой Потифара.

- Но я не согрешил?

- Кажется, нет. Разве что в мыслях своих. Что ты подумал, когда узрел ее без одежды?

Афанасий вздохнул:

- Я подумал: как все-таки прекрасен образ Божий! Но бесстыдство все портит. Кроме внешнего образа, должно быть еще внутреннее подобие….

- Ты неисправимый богослов, - улыбнулся Папа, - наверно, сие тебя и спасает.

10. Осий.

Между тем, настала зима с ее благодатными дождями и спадом нильской воды. На прибрежных полях сеяли пшеницу, лен, ячмень и бобы, а в Дельте уже убирали клевер и кассию. Апельсиновые и гранатовые деревья стояли в цвету. А под окнами епископского дома распускались нарциссы. Афанасий, как всегда, разбирал почту:

- Ты знаешь, владыка, твое письмо к Папе Римскому не осталось без последствий. С Запада прибывает авторитетнейший догматист епископ Осий Кордубский. Он уже посетил Никомедийский двор, а теперь должен нанести визит к нам в Александрию.

Встреча римского посланца произошла в Западной гавани, где некогда стояли корабли Цезаря. Оттуда его торжественно препроводили по главной улице в ново отстроенный храм св. Феоны, 16-го Александрийского Папы. Афанасий, руководивший этой церемонией, сразу почувствовал неоспоримое величие прибывшего.

Осий был высокий седой, как лунь, старик лет шестидесяти пяти с породистым носом и орлиным взором из под кустистых бровей. Все знали, что во время Великого гонения он был исповедником, но никто не мог объяснить, где находится его Кордубская Церковь (где-то на самом краю Запада у Геркулесовых столбов). Когда после знаменитой битвы у Мульвийского моста Константин воцарился на Западе, именно Осия он избрал своим советником. Именно Осий решал вопрос о компенсации Карфагенской Церкви, а теперь приехал мирить Папу Александра с Арием:

- Цезарь Флавий Константин Август хочет от вас, прежде всего мира, а не выяснения спорных вопросов, - говорил он вступив на высокий амвон. – Поверьте мне, он уже достаточно устал от донатистской смуты. Август желает того, о чем так долго мечтали мы все: строить новую христианскую империю. Но для этого ему нужен мир.

Выступление это произвело на всех очень сильное впечатление. Осий торжественно вручил Александру императорское послание, которое говорило о том же:

«Пусть каждый из вас с равною искренностью простит другого, - читал Александр. - Подобные праздные вопросы годятся лишь для упражнения в любомудрии…. Вы состязаетесь друг с другом касательно маловажных и весьма незначительных предметов…. Возвратитесь к взаимному дружеству и любви…»

Афанасий чувствовал, что в груди у него все кипит, однако он не имел здесь права голоса. Только потом, когда уединились у него в диаконнике, он отважился спросить, знает ли высокий гость, о чем идет спор?

Осий посмотрел на него свысока своим орлиным взором и повторил, что Августа это не интересует.

- Как же он собирается строить христианскую империю, если Христос это всего лишь тварь, а не Бог? Но ведь именно этому учит Арий!

- Кто сей? – недоуменно спросил Осий у Папы Александра.

- Это мое духовное чадо, Афанасий. Покажи, сын мой, подлинное письмо этого Ария.

Осий долго читал бумагу и его кустистые брови поднимались все выше:

- Вероятно, я устал и не совсем понимаю эти оттенки греческого.… Не может быть, чтобы Арий утверждал такое странное мнение! После долгого морского путешествия я чувствую себя не вполне твердо. Подготовьте мне все материалы. И завтра, на свежую голову, я попробую разобраться.

Проводив высокого гостя на покой, Александр выразительно посмотрел на Афанасия:

- Ну, теперь все зависит от тебя.

Эту ночь Афанасий провел в диаконнике, подбирая и комментируя документы. Только к утру он вздремнул прямо над столом. Его разбудил Апион:

- Послушай-ка брат, тут какая-то женщина тебя спрашивает!

- Меня!? Скажи – я занят.

Он встал, поспешно собирая документы и вдруг замер. Потому что даже не услышал, а, скорее, почувствовал, как чьи-то босые ноги переступили порог. Она была в темном покаянном мафории, который скрывал верхнюю часть лица. И все же он сразу узнал ее:

- Апион! Не оставляй нас! А ты, бесстыжая, как ты посмела явиться сюда, в храм Божий?

Но женщина вдруг пала к его ногам:

- Прости мой огрех, Афанасий! - взмолилась она сквозь слезы. - Даже ваш Христос простил блудницу!

- Да, но она перестала блудить.

- Ах, я тоже! Я отказалась принимать клиентов и хозяин гонит меня взашей. Но требует тридцать кератиев долга.

- Да врет она все, - подозрительно пробурчал Апион.

- Нет, взаправду! Как вспомню про Ираиду, так душа гормя горит и тошно мне в том вертепе.

Афанасий замялся: Осий уже ждет его с комментариями и тезисами против ариан. А он тут возится с какой-то шлюшкой! Как не кстати эта досадная мелочь! Но у Бога нет ничего мелкого или случайного. И замахиваясь на такое дело, не должен он отталкивать даже эту падшую женщину. Иначе не будет помощи свыше. Он нагнулся и кратко коснулся склоненной головы:

- Я тебя прощаю, Раиса, но с условием, что ты не будешь больше искать встреч со мной. Сядь сюда и послушай…

Он хотел рассказать про святую Феодору¹, которую во время Великого гонения за веру бросили в публичный дом, но не успел даже начать.

Едва присев на край скамьи, женщина тут же вскочила:

- Ой! Как он меня отодрал! Совсем взбеленился. И второй день не кормит!

- Хозяин немилосердный, - констатировал Афанасий. - Придется нам поискать в кассе 30 кератиев.

- Но это же большие деньги! - замотал головой Апион.

- Да, если учесть, что Господь наш Иисус Христос был продан за тридцать таких серебряных монет. А мы выкупаем для Него человеческую душу. Но, думаю, своего Плотина я продам еще дороже и доложу в кассу. Так что запиши пока на меня. И вот еще: своди ее к старшей диаконисе Мастридии. Пусть хоть поест там.

Горячие, распухшие губы обожгли его ладонь. Афанасий непроизвольно отдернул руку, подхватил бумаги и быстрым шагом вышел из храма. Божественное присутствие переполняло его. Он шел вдоль взморья, мимо того самого места, где еще мальчишкой был замечен Папой Александром. И, подставляя лицо горячим лучам восходящего солнца, улыбался:

Христос с нами! Невозможно не почувствовать этого. Мы не сдадим Его Церковь арианам. Будем бороться и победим. И превратим эту землю в сад Божий, где не будет уже побитых женщин и голодных детей. А будет сиять святость и евангельская благодать.

Ознакомившись со всеми документами, Осий убедился, что речь идет не о пустяках, а о самой сути Христианской веры:

- Я вообще не понимаю, как могло возникнуть такое ужасное искажение. Ведь издавна известно, что Сын Божий не творение, а тот же самый Бог.

- Попробуйте объяснить это вчерашним язычникам, которым понятна лишь привычная схема: разные боги подчинены Единому. Арий выражается, конечно, более философски, но тяготеет именно к этому сочетанию не преодоленного язычества с логически узким единобожием. От христианства здесь уже ничего не остается.

Осий задумался:

- Сейчас я должен ехать в Антиохию, на избрание нового предстоятеля, а оттуда непременно свяжусь с Папой Сильвестром. Обещаю вам, что Папа, а со временем и Цезарь Константин Август будут на нашей стороне.