Алымов В.

Прерванный контакт.

Психиатр мельком пролистал мою медицинскую карточку и сухо уточнил:

- Раньше у нас не наблюдались?

- Не наблюдался, - поспешно подтвердил я.

Он оглядел меня равнодушным, ко всему привычным взглядом специалиста и безо всякого интереса спросил:

- Что-то беспокоит?

- Так, пустячок, - смутился я. – Но всё-таки решил проконсультироваться.

- Ну, слушаю вас.

- Да, знаете, правая рука иногда вдруг начинает писать – сама собой, без моего контроля. И тексты все – довольно связанные. Хотя и странные.

- А… это так называемое автоматическое письмо, - разочарованно протянул он. – Довольно часто встречается преимущественно у истериков.

- То есть я, по-вашему, истерик, припадочный?!

- Не обижайтесь. В медицине так называется особый склад личности, для которого свойственна повышенная эмоциональность, впечатлительность, образность мышления, быстрая смена настроений. Совсем не обязательно припадки, судороги и разного рода трансы. Достаточно высокого уровня напряжённости и реактивности. Проблемы таких людей часто сопровождаются депрессией или неврозом. Автоматическое письмо – это и есть род невроза, при котором бессознательные комплексы высвобождаются при помощи моторных навыков.

Он говорил без всякого выражения – быстро, сухо и монотонно, как будто цитировал надоевший медицинский справочник. Да так оно, наверное, и было.

- То есть я не сумасшедший? – на всякий случай уточнил я.

- Вам сколько лет? Двадцать восемь? Довольно типично для вашего возраста. А когда началось?

- В марте.

- Какого года?

- Этого, восемьдесят первого. Знаете, меня призвали на офицерские сборы, без отрыва от производства. При Академии связи. И я подумал, что, может быть, это влияние засекреченной аппаратуры связи…

Рассказываю и снова вижу мощные ряды серых колонн, фасады, увенчанные военными картушами и знамёнами. Сталинский ампир (то есть большой имперский стиль). Бесконечные коридоры и просторные аудитории. Сборы начались циклом лекций по ППР (партийно-политической работе) – смертельно скучным, как и все подобные циклы. Раньше я на таких лекциях просто забивался в угол и читал Рильке или Элиота. Как и сейчас поступают все предусмотрительные задние ряды. Но теперь из «Старой книги» в конце Московского я неизменно опаздывал и находил свободное место только на передних рядах. Приходилось вынимать тетрадь, брать карандаш в руки и, тупо глядя на преподавателя, «вздыхать и думать про себя: Когда же чорт возьмёт тебя!»

Вначале я ещё пытался что-то конспектировать, но потом начинал кивать носом, а рука выводила в тетрадке причудливые зигзагообразные кривые. Иногда только попадались интересные статистические выкладки. Например, сказали, что прирост населения в Союзе меньше нормы (1,7%) и наверху всерьёз обеспокоены тем, что мы так плохо размножаемся:

- Столько понастроено предприятий, а работать некому! Не можем же мы брать иностранных рабочих с чуждой нам идеологией!

Но это же естественно! – подумал я. – Чем выше уровень жизни, тем более личной она становится, и тем меньше тратится сил на поддержание жизни рода в целом.

Всё-таки я решил записать некоторые цифры и тут впервые увидел, что рука моя уже успела начертать какие-то каракули, среди которых можно было разобрать только «ч», «ш», «и», «у», «d», «з» и другие буквы.

Потом лектор заговорил о том, как ужасно мы увязли в Афганистане. Начал рассказывать о погибших там героях: майоре Щербакове и старлее Цепике. О том, что ООН приняла против нашего «вторжения» резолюцию. Но, когда я хотел это тоже отметить, то обнаружил в тетрадке какие-то каракули и зигзаги на всю страницу. А ведь я не спал! Уже придя домой, разобрал среди случайных букв одно цельное слово: «Господь».

Это меня так заинтриговало, что на следующую лекцию я принёс уже специальный офицерский планшет и почти целиком его исчиркал. По началу это меня только забавляло, ибо напоминало игру в морской бой: случайные попадания, случайные наугад написанные слова и предложения. Но к концу занятий в Академии рука уже настолько навыкла писать сама собой, что я стал выводить довольно связанные фразы.

- А что пишете-то? Прозу? Стихи? – нетерпеливо перебил меня психиатр.

- Скорее, это заметки про одну девушку.

- Что ж тут необычного? Люди вашего возраста довольно часто думают о девушках. Вот они и проявляются в бессознательных моторных импульсах. Не женаты ещё? Ну, тем более! Это обычный случай. Вот у меня один пациент выходил даже на контакт с инопланетянами. Это интереснее, но тоже не ахти какая редкость. Об этом сейчас столько пишут, что ничего странного тут нет.

- Странно то, что моя девушка жила около 1400-го года в городе Шидаме, котором я ничего не слышал и даже не знаю, где он находится. А звали её Людвина.

- Знаете, возможны самые неожиданные фантазии. Они вам что – очень мешают? Но мы не кладём в стационар с такими пустяками. Иначе никто работать не станет – все улягутся со своими фантазиями.

- Да я, знаете, и не прошусь в стационар. Сумасшедший дом, всё-таки…

- Да уж, там у вас точно не будет возможности писать. А ведь вы и сами можете не брать карандаш в руки. Спите хорошо? Спите больше! Спортом занимаетесь? Нет? Тогда гуляйте на свежем воздухе. А главное – заведите реальную девушку! И всё пройдёт постепенно.

Наверное, он прав! – согласился я, выходя на улицу. – В моих силах прервать этот контакт. Да сам не хочу. Потому что эта Людвина, выдуманная или настоящая, придаёт моему существованию новое измерение и непонятным образом поддерживает его. Хотя я знаю о ней ещё очень мало.

Она живёт в городе на воде, где вместо улиц пролегают каналы, как в Венеции. Только её Шидам явно расположен севернее, потому что зимой его каналы замерзают и превращаются в настоящие катки. С этим катанием и связана загадочная травма, навсегда приковавшая Людвину к постели. Больше всего она тоскует оттого, что не может ходить в церковь, где ей улыбается статуя Богоматери. Семья её живёт не богато. Отец Питер работает простым подёнщиком. Но все очень благочестивы и на наш современный взгляд даже фанатичны.

Вот наиболее связанный текст, который можно рассматривать в качестве начала этой истории:

«Впятнадцатьлет ябыла уже настолько хороша что (неразборчиво) недавали мне прохода а Якоб даже приходилсвататься но яотказала (неразборчиво). Прощаясь онсказал всёравно тыбудешь моей (неразборчиво) тогда япобежала ксвоейстатуе истала молиться говоря господи яхочу быть только твоей сделай так (неразборчиво) сделай меня безобразной сделай меня уродом (неразборчиво).

…мороз и мывсе надели коньки (неразборчиво) втотдень господь исполнил мои молитвы когда ямчалась поканалу наменя налетела моя подруга (неразборчиво) мы обе упали ноя сломаларебро боль была небольшая и ребро скоросраслось номоя болезнь начала развиваться (неразборчиво) нарыв прорвался вдень святогоиоаннакрестителя» (дальше всё неразборчиво).

В другом фрагменте Людвина жалуется:

«измученная лихорадочным огнём яедва добралась насвоих костылях допроруби но от ледяной воды началась такая зубнаяболь что (неразборчиво) отболи янемогу встать но и лежать ятоже немогу (неразборчиво) постоянная рвота (неразборчиво) глаза болят даже отслабогосвета (неразборчиво) раны открылись ивних завелись черви (неразборчиво) лицомое стало безобразным какяи просила у господа»

Затем у меня записано единственное хронологическое указание:

«В юбилейный 1400 годотвоплощениягоспода я надеялась наособую благодать имолилась чтобы онпронёс чашу»

Но, видимо, болезнь не оставила Людвину, потому что дальше следуют ещё какие-то бессвязные жалобы.

Холодный сентябрьский ветер перебрал уже почти все листы, но так и не нашёл конца этой истории. Тем не менее, меня не оставляло ощущение её реальности. Психиатр прозрачно намекнул, что всё это мои сексуальные фантазии. Фрейдист он что ли? Мне кажется, что сексуально озабоченным людям мерещится всё-таки что-то другое, во всяком случае, не «нарывы», не «черви» и не «постоянная рвота». Ну, с кем ещё посоветоваться? Только с батюшкой, который должен знать о таких искушениях.

На Крестовоздвижение я поехал во Всеволожск, где служил батюшка Александр Онисимов – наставник всей питерской интеллигенции. Был светлый осенний день, украшенный золотеющей листвой. Народу в церкви Святой Троицы собралось, как всегда, много, и знаменитый тропарь празднику вместо обычного Трисвятого подхватили все вместе так, что слышно было на пол посёлка:

«Кре-ст-у-у Твоему-у поклоняемся, Влады-ы-ка,

и святое воскресение Твое сла-а-авим!»

Во время же причащения пели совсем уже дивное «Знаменася на нас свет лица Твоего».

Но самое главное предстояло после литургии. Для своих интеллигентов батюшка распоряжался накрывать стол наверху в домике настоятеля, и там они могли наговориться вдоволь безо всяких опасений. Многих участников этих традиционных посиделок я знал, а Марк, крещёный еврей-антисемит, был даже участником нашего семинара. Поэтому с ним расцеловался в первую очередь. Но, в целом было не до поцелуев, потому что как всегда кипел спор – на этот раз по поводу польского вопроса.

Накануне все газеты были полны сообщениями о масштабном съезде «Солидарности», который открылся в Гданьске ещё 8 сентября. И это после того, как Брежнев вызывал к себе в Крым самих Каню и Ярузельского! Но ни после этого втыка, ни после IX партсъезда не прекратились в Польше ни забастовки, ни уличные демонстрации. И вот теперь этот съезд должен был ещё больше добавить масла в огонь.

- Какие молодцы! – восклицал молодой человек с бритой головой. – Они обратили против ожиревших коммунистов их собственное мощнейшее оружие – рабочую солидарность.

- Как раз солидарности-то и нет, потому что руководят всем из-за океана, а рабочий класс расколот, - возражал Марк. – Кто платит, тот и заказывает музыку. И заказывают только углубление кризиса, а никакое не облегчение положения трудящихся.

Я, естественно, встал на сторону друга:

- А нам в Академии связи даже сообщили точные цифры: всем съездом руководят сто двадцать КОС-КОРовцев (Куронь, Михник, Литыньский и другие).¹ Рабочих там только 25%, а остальные – продажные холуи типа Валенсы.

- Да врут вам всё! Неужели вы не понимаете? То, что сегодня в Польше, завтра будет в России! – горячился бритоголовый.

- Никогда у нас такого не будет – просто потому, что мы люди православные, - упёрся Марк. – И весь наш исконный социализм вышел из православно монастыря. У нас в генетике записано, что блаженство не в удовлетворении потребностей, а в победе над ними. Ну кого здесь можно соблазнить зелёными бумажками, как Валенсу?

- Бумажками-то нас, конечно, не купишь, - кивнул я, - а вот идеями справедливости и всякими там обещаниями – очень может быть. Должен вам сказать, что после той лекции в Академии собрались мы, офицеры запаса, в курилке и получился, чуть ли не митинг в поддержку польской Солидарности. То есть общественное сознание уже проснулось.

- Оно проснулось не в ту сторону, - проворчал Марк, глядя на меня, как на предателя. – Какое-то всеобщее диссидентство! Когда господа офицеры вместо того, чтобы защищать родину, начинают политиканствовать и критиковать командование, наступает распад.

- А вы думали, что этот строй будет гнить вечно?! – изумился бритоголовый. – Строй, в который уже никто не верит, а только искусственно продлевают его, чтобы не работать.

- У вас странное отношение к социальному строю! - не выдержал я. – Социализм не предмет веры. Он для того и замышлен был, чтобы лишить труд эксплуататорской сущности. И первая марксистская группа в Женеве называлась «Освобождение труда».

- Не предмет веры? Ха-ха! Сказали бы вы это в тридцать седьмом!

- А при чём тут тридцать седьмой? Период репрессий давно осуждён ХХ съездом. Разве можно отождествлять социализм со сталинскими репрессиями?

- Можно! Потому что они – его сущность.

- Чушь собачья! Любой строй проходит через период репрессий. Американская демократия выросла на уничтожении индейцев и африканских рабов. А вспомните как в демократической Англии «овцы ели людей» и сгоняли с земли, а парламент распорядился этих бомжей бить кнутом «пока тело не покроется кровью». Не репрессии?

- Нет! Потому что не было инакомыслия.

- Здрасте! А за что же тогда сжигали еретиков? Но Церковь прошла через этот мрачный период и стала гуманнейшей организацией на земле.

- Да какая это Церковь? Римская ересь!

- А у нас разве не сжигали? Вспомните Аввакума!

- И Аввакум еретик!

- Старовер – значит, раскольник!

- Но Собор 1970 года староверов оправдал!

- Никодимовский!

- Это не повод для дерогации!

Теперь уже все говорили одновременно, не слушая друг друга, а только сжимая кулаки.

В этот самый напряжённый момент, наконец, появился батюшка Александр. В наши споры он, обычно не вмешивался и ничью сторону не принимал, оставляя за собой чисто духовное руководство. Вот и сейчас, даже не стал спрашивать, о чём крик, а лишь изумлённо вскинул брови:

- И это праздничное настроение? Ай-яй-яй! Ну-ка споём!

- Кре-ст-у-у Твоему-у поклоняемся, Влады-ы-ка, и святое воскресение Твое сла-а-авим! - с облегчением подхватили мы, чувствуя, как тела наши освобождаются от зажимов и спазм, свойственных партийной ненависти.

Батюшка благословил праздничный стол, посидел с нами по обыкновению минут двадцать, вкушая и рассуждая о значении праздника, а затем ушёл к себе в кабинет. Там он принимал каждого наедине и давал духовные советы. В тот день я принёс ему две толстые тетради с лекциями о литургике:

- Вот, батюшка, благословите!

- А! Курс по литургике! Когда успел написать?

- За лето, батюшка.

- А чем пользовался?

- Шмеман, Мейендорф, Александр Мень² и те книжки, которые вы мне дали.

- Ну это мне надо просмотреть – нет ли ошибок. Потом зайдёшь.

- У меня ещё один вопрос, батюшка. С того лета одна рука у меня стала писать как бы сама собой. Это называется «автоматическое письмо»

- Аутонография? Слышал я об этих контактах. Берегись! Это сродни спиритизму – добром не кончится.

- А можете, батюшка, оценить страничку? Я для Вас специально переписал.

- Это надиктованное что ли? Ну, прочти сам:

- «Отец Андрей устроил целую процессию вокруг нашего дома (неразборчиво). Он не верит, что я уже несколько лет обхожусь без пищи, и считает меня обманщицей. Когда я сказала ему, что питаюсь только телом Христовым, он специально принёс мне не-(неразборчиво)-ю облатку и пытался накормить ею. Я сказала ему: Неужели вы думаете, что я не могу отличить Тела Господня от неосвященного хлеба? Я легко могу вкусить Тело Христово, но не могу проглотить простой хлеб (неразборчиво).

Он ушёл, и я три месяца скорбела без причастия. Когда же наступил праздник Непорочного Зачатия Пресвятой Девы, я увидела светлого ангела, который обещал, что Господь Сам причастит меня. Свет был так ярок, что его заметили даже соседи и многие из посетителей (неразборчиво). …эта облатка парила в воздухе и на ней было пять ран, из которых сочилась кровь (неразборчиво). Но отец Андрей сказал, что я впала в прелесть и всё это – дьявольское наваждение…»

- Знаешь, в данном случае я, скорее соглашусь с отцом Андреем, - сказал батюшка. – Я тоже ни где не читал, чтобы люди жили без пищи на одном причастии. Даже у египетских подвижников такого не было. А тут какая-то женщина… К ней идут посетители, жаждущие чудес. Вот она и фантазирует. Вообще вся эта католическая женская мистика весьма истерична. Думаю, что её духовник прав – это прелесть. Настоятельно не благословляю тебя с нею переписываться. А за тетрадками зайдёшь в конце следующей недели.

Так я и поступил. Батюшка вернул мне тетрадки с лаконичной надписью: «Одобрил – протоиерей Александр О (неразборчиво)».

- Когда читать будешь?

- Уже завтра начинаю.

- Ну, добро! Это дело хорошее. Не контактируешь больше?

- Нет, батюшка, - отвечал я с чистой совестью.

Действительно, в последнее время я старался вообще не брать в руки карандаш и бумагу. Да и не до того было. 4 октября возобновлялись занятия нашего доморощенного семинара. В наше время многие верующие люди собирались на квартирах, чтобы заниматься своим религиозным самообразованием. Но мы единственные делали это систематически.

Поэтому народа к нам на Пушкарскую пришло много. Пришли не только прежние наши слушатели, но и «мамонты» предыдущих семинаров: Иван Иванович Иванов, Виктор Киулин и Серж Сартановский. Всем было интересно, что такое новое изобрела «молодёжь». Но то, что они увидели, не укладывалось в привычные стереотипы. Никаких «кухонных разговоров». Ни слова даже о событиях в Польше, вообще – о политике (не хватало ещё передраться из-за этого!). Чисто учебный семинар.

Лекция, которую я зарядил на час с хвостиком, называлась: «Православный храм, его утварь и служители». Речь шла об эволюции престолов и алтарей, об истории антиминсов и символике облачений. Девушки конспектировали очень старательно, а престарелая баба Нина даже крестилась, когда упоминались ссылки на свт. Симеона Солунского. Но Иван Иванович сидел, как на иголках, и сразу после лекции подскочил ко мне с сарказмами:

- Так вот чем вы теперь занимаетесь! Клерикальное просвещение! Но эта Церковь всегда была прислужницей правящего режима. Вообще – это секта соглашателей, только разросшаяся до размеров Церкви с помощью КГБ!

Я молчал, не считая нужным в чём-либо оправдываться. Подбежал Женя Пазухин и стал дипломатически втолковывать старым друзьям:

- Мы считаем, что религиозный разрыв с режимом есть наиболее радикальная, последовательная и плодотворная форма разрыва с ним.

Его собственная лекция была гораздо короче моей, но и сложнее. Речь шла о догматике, как критерии церковности. О том, что к Церкви принадлежит только тот, кто признаёт её догматы, и лишь до тех пор, пока он их признаёт. На фоне размытой религиозности начала 80-х годов это звучало достаточно революционно. А изложение, как всегда, было изысканно литературным и парадоксальным. Я, признаться, заслушался и спохватился только тогда, когда обнаружил, что весь разворот раскрытого передо мной конспекта исписан знакомым зигзагообразным почерком:

«Отец иохан сказалмне дочьмоя господь испытываеттебя как иова (неразборчиво) неужели доброе мыбудем принимать отбога азлое нет (неразборчиво) господь призывает тебя соединить твои страдания с его искупительными страстями (неразборчиво) ты должна нести крестсвой такчтобы преобразить егов крестхристов (неразборчиво) стехпор чем болье яразмышляю о страстях христовых тем больше блаженства нахожу всобственных страданиях (неразборчиво) они необходимая жертва за грехи этого мира (неразборчиво)».

- Это что же – вы владеете автоматическим письмом? – с интересом спросил Сеня, заглядывая через моё плечо.

Я захлопнул тетрадь, словно застигнутый на месте преступления. Но тут же спохватился и поманил Сеню в коридор:

- Послушайте, вы ведь католик. Не знаете такую Людвину из Шидама? Век XIV или ХV. У неё были мистические видения.

- Ох, у нас этих мистиков больше, чем достаточно! Всех не запомнить. Но я поищу. Как вы сказали – Лидвина?³ Это она вам пишет?

- А такое вообще возможно?

- Знаете, у нас ведь, кроме известного вам Никео-Константинопольского символа веры, есть ещё так называемый Апостольский: Credo in Deum. Ну, он подревнее, будет. Так вот там, в девятом члене, сказано: «верую в святую католическую Церковь и общение святых». Я думаю, что это и есть то самое «общение».

- Но ведь я не католик и не святой!

- Ну, как вам не стыдно! Вы-то должны знать что определение «кафолический» (в разной огласовке) равно усвоено и Западной и Восточной Церковью. А «святой» на языке апостольского времени – значит просто посвящённый Богу, то есть всякий вообще верующий. Помните, как Павел пишет: «Павел Апостол Иисуса Христа – находящимся в Эфесе святым...»?

- А вы, католики, одобряете подобные контакты?

- Мы – нет. По одной простой причине: вера должна быть сознательной. А здесь – сплошное бессознательное, в котором слишком много демонического.

Так я получил третий отрицательный отзыв от человека, по крайней мере, сведущего в своей области. И, хотя Людвина интересовала меня всё больше, я тщательно избегал всяких контактов. Последний из них произошёл совершено случайно, когда я смотрел по телевизору репортаж о ситуации в Польше. 13 декабря там было введено военное положение и учреждён Военный совет Национального спасения. Запрещены все забастовки, собрания, а главное – действия «вооружённых боевиков» от Солидарности, которые призывали к освобождению от «русских оккупантов».

Я всегда знал, что для поляков мы всегда останемся не «братьями славянами», а только оккупантами. Просто потому, что они относятся к западному духовному типу, замешанному на воинственном католицизме. То, что мы здесь сознаём, как своё, византийское (даже под оболочкой атеистического социализма), для них – безусловно чужое. Отсюда неизбежный протест даже не против уровня жизни (при капитализме они будут жить не лучше), а против этой навязанной им советской восточности. И поэтому их всегда надо прощать. И, может быть, даже самим просить прощения. Ведь это мы виноваты в четырёх разделах Польши.

Увлечённый просмотром и этими мыслями, я совершенно не сознавал того, что рука моя водит карандашом по белой крахмальной скатерти, и в результате скатерть была исчиркана. Людвина сообщала об очередном видении:

«(неразборчиво)… снова увидела своюцерковь и статую пресвятойдевы вней но она больше не улыбалась (неразборчиво) она смотрела на своего сына который падал подтяжестью креста (неразборчиво) я бросилась к нему истала поддерживать крест (неразборчиво) смеялись надо мной и хлестали меня плетьми (неразборчиво) наконец пригвоздили кокресту вместе с ним (неразборчиво) чувствовала невыносимую боль и пронзительную сладость (неразборчиво)».

Не скрою, у меня дух перехватило, когда я прочёл эту короткую записку. Вот так стойко нести свой крест, соединив его с крестом Спасителя! Так явно, до галлюцинации, сораспяться с Ним и висеть на одном кресте, задыхаясь от боли и сладости приобщения! Этого могла достигнуть только Людвина! И всё-таки я помню, что для меня это почему-то не полезно. А полезнее, например, заняться спортом.

Поэтому, как только установился снег, я отправляюсь на спортбазу в ЦПКО им. Кирова. По будним дням здесь ни души. Только дремлет над газетой опившийся чаю пенсионер гардеробщик. Заплатив 10 копеек, не торопясь, выбираю лыжи с ботинками и тихо ухожу по скрипучей лыжне к бесконечной веренице Елагиных озёр. Плавный хоровод берёз проплывает мимо. Могучая фигура Геракла стынет на берегу. Плавно съезжаю с пологого спуска и, стараясь не потерять темп, выкатываю на утоптанную трассу, идущую вдоль берега.

Декорации вокруг меняются непрерывно: то какие-то гравюры, то белоснежные гирлянды застывших ветвей или пушистые коралловые кусты. На стрелку поспеваю к самому концу заката. Вишнёвый шар уже растворяется в сизой мгле над заливом. Каменные львы встречают меня слепо выпученными глазами. Быстро темнеет. На обратном пути пейзаж приобретает характер рентгеновского снимка. Белые призраки берёз на берегу мёртвого Стикса. И сам я скольжу бесплотной тенью в поисках своей Эвридики, стараясь не думать о Людвине, которая в это время висит на кресте.

Но вот уже мелькают меж ветвей огни центральной аллеи. Вот и база, где безмолвный гардеробщик допивает из гранёного стакана свой вечный чай. А на кольце меня ждёт тёплый и совершенно пустой троллейбус, плывущий из улицы в улицу, как «Наутилус» Жюля Верна. Ещё ждут: блаженная усталость, тёплая ванна и во время краткой молитвы перед ужином – сладкое ощущение вины за то, что повседневно-бесценный дар бытия принимается, как должный, и почти всегда остаётся без ответного благодарения.

Всё было так, как я и предчувствовал: и ванна, и завтрак. А на столе чистый лист белой бумаги, безмолвно приглашающий к очередному контакту.

Но ведь я уже твёрдо решил, что это грех. А с другой стороны, разве не грех – жить так уютно и беспечно, ничего не зная о таинственной благодати страдания и сораспятия? Что-то я, кажется, забыл. Ах, да – помолиться. Помолиться и узнать, что когда Богу угодно он откроет мне ту особенную благодать страдания. А пока надо не забегать вперёд, а только благодарить Его за все уже полученные дары.

Я беру со стола заманчивый лист белой бумаги и медленно рву его на мелкие части. Можно было бы просто убрать на дно ящика. Но лучше порвать вот так, медленно и демонстративно. В знак того, что этот первый контакт прерван окончательно.

Будут ли другие?