ПРОТИВОРИЧИЕ ИЛИ СХОДСТВО?

Предыдущая статья «Три догмата» (о различиях православной и католической догматики) вызвала совершенно неожиданную реакцию у читателей. Никто практически не поверил, что эти различия столь исчезающе малы. Автора упрекали в искусственном сглаживании противоречий, чуть ли не в лукавстве. Автор совершенно искренне отвечал, что никаких других противоречий он не находит. Наконец, ему был продемонстрирован следующий список «догматических искажений католиков». Они:

1. изобрели догмат о Чистилище, которого нет ни в Священном Писании, ни в Древней Церкви, ни в Православном вероучении,

2. придумали нелепый «анатомический» культ Св. Сердца Иисуса и Марии, также чуждый христианской догматике,

3. ввели практику индульгенций, т.е. продажу отпущения грехов за деньги,

4. лишили мирян Крови Христовой и причащают их только одним Телом (кроме детей),

5. католики вообще ведут себя соблазнительно: не соблюдают постов, сидят в храме, крестятся слева направо всей пятернёй, вместо икон почитают статуи и т.д. и т.п.

Хотя большинство этих «искажений» чисто обрядового свойства, я попробую хотя бы кратко рассмотреть их в данной статье, чтобы показать: догматических различий всё-таки нет и вообще гораздо больше сходства, чем противоречия.

1. Чистилище

Действительно, в Библии нет ни одного упоминания о Чистилище. Но отрицать только на этом основании возможность посмертного очищения от грехов было бы законченным протестантизмом. Возможность посмертного очищения есть факт Священного Предания, идущего от апостольских времён.

Так, например, во 2 Тим. I, 16-18, ап. Павел с похвалой вспоминает своего уже умершего сотрудника Онисифора из Иконии, который многократно принимал и укрывал его, а в 65-66 годах отыскал даже в римской темнице. «Да даст ему Господь обрести милость у Господа в оный день» (то есть в день Суда) - молитвенно восклицает апостол. Это, кажется, вообще первая известная нам молитва об умершем. При этом сразу же возникает вопрос: Какой смысл молиться о праведнике, который очевидно уже находится в раю? Но в том-то и дело, что определится это только «в оный день», т.е. на Страшном Суде и ап. Павел просит Господа подать умершему возможность обрести эту милость. Следовательно, до «оного дня» душа умершего пребывает в каком-то промежуточном состоянии. По-другому понять этот текст невозможно.

Свт. Григорий Великий (+604 г., кстати, и в Православии почитаемый как св. отец) размышляет над другим текстом - Мф. XII, 31-32: «... надо думать, что до Суда существует очистительный огонь, согласно словам Того, Кто есть Истина, говорящего, что если кто скажет хулу на Духа Святого, то не простится ему ни в сем веке, ни в будущем. Исходя из этого мы можем понять, что некоторые грехи могут быть отпущены в веке сем, а некоторые другие – в будущем» («Диалоги», IV, 30).

Кстати, точно так же понимал это евангельское место другой и тоже православный святой Августин Блаженный, еп. Гиппонский (+430 г.), считавший, что менее тяжкие грехи могут быть прощены и после смерти тем, кто «спасается как бы из огня» (1 Кор. III, 15).

Таким образом, мысль об очистительном огне и посмертном умилостивлении - не выдумка католиков. Это нормальная мысль наших общих древнехристианских святых отцов, которые, очевидно, в свою очередь, заимствовали её из Ветхого Завета (2 Макк. XII, 45-46, Иов. I, 5 и т.п.). Не даром же ранняя Римская Литургия называет это место между небом и адом «лоном Авраамовым». А самого Авраама средневековая иконография представляет в виде сидящего старца, держащего на коленях множество младенцев, которые олицетворяют души усопших христиан. С самых ранних времён Церковь не только чтила память своих усопших, но и приносила за них Евхаристическую жертву, чтобы они, очистившись, могли достичь блаженного созерцания Бога (см. свт. Иоанн Златоуст. «Беседы на 1 Кор.» 41,5 и пр.).

Повторяю: это факт церковной истории и церковного Предания, который на Востоке развился в учение о посмертных мытарствах, но до догмата дорасти не успел. А на Западе он, в конце концов, получил догматический статус - хотя и довольно поздно, на Флорентийском и Тридентском Соборах, т.е. в XV-XVI веках, когда догматическое развитие Восточной Церкви уже прекратилось.

Между тем, в «Послании Восточных патриархов о Православной вере» (1723г.) находим совершенно аналогичное учение: «Души, разлучившиеся с телами … не чувствуют ни совершенного блаженства, ни совершенного мучения; ибо совершенное блаженство или совершенное мучение каждый получает по общем воскресении... Облегчение же получают они по бесконечной благости, через молитвы священников и благотворения [родственников], совершаемые за умерших, а особенно силою бескровной жертвы [т.е. Евхаристии]». (Член - 18-ый). Отсюда, кстати, устойчивый православный обычай поминовения усопших в годины, полугодины и т.н. родительские субботы. Зачем это, если «мытарства» длятся только сорок дней, после чего душа вроде бы должна быть направлена в рай или в ад. Ан нет, ни рая, ни ада еще нет! Ибо по точному православному учению рай был уничтожен грехопадением родителей, а ад (шеол) был уничтожен («сокрушен») сошествием Христа во ад. Поэтому по точному православному учению души умерших существуют в т.н. «предначинании» вечных радостей или мук. Но это же просто другое название Чистилища!

Современный православный богослов о. Андрей Кураев (которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к католицизму) пишет об этом посмертном состоянии следующее: «Церковное Предание различает два суда Божиих - один, частный, непосредственно после разлучения души и тела. И второй - общий, при конце времен, по воскресении мертвых. При этом Последний Суд мыслится как более «мягкий», чем первый. На нем может быть оправдан тот, кто был осужден ранее. Те молитвы, которые земная Церковь возносила об усопших в промежутке между их смертью и моментом воскресения, могут укрепить ту душу, которой недоставало собственной праведности, и христианин может быть в итоге оправдан не сам по себе, но именно как член торжествующей Церкви Христовой. Согласно Церковному Преданию, церковная полнота может спасти и освятить собою всех, не отпавших от неё (т.е. не имевших к минуте окончания земной жизни нераскаянных смертных грехов)». См. диакон Андрей Кураев «Сатанизм для интеллигенции». Часть II «Христианство без оккультизма», М., «Отчий дом», 1997 г., стр.408.

Мне нечего добавить к этому признанию диакона Андрея, кроме §1030 Большого катехизиса Католической Церкви, где сказано совершенно то же самое. И ещё одно уточнение по катехизису: Католическая Церковь лишь недавно стала употреблять выражения, которыми оперирует диакон Кураев: «церковная полнота», «соборность» (См. «Катехизис» §92. Заимствовали, конечно, у православных братьев. Почему не заимствовать полезные вещи?), а до этого говорили о неком «запасе добрых дел», которые, мол, накопили Дева Мария и святые и которыми можно покрывать грехи. Выражение «запас добрых дел» - довольно неуклюжее наследие схоластической теологии. «Спасающая церковная полнота» - гораздо лучше, ибо совершенно неопределённа. Но, по сути, это разная терминология об одном и том же. Мы вспомним это, когда речь зайдёт об индульгенциях.

Последнее замечание: задолго до принятия католического догмата (кстати, весьма краткого и неопределенного) представления о Чистилище получили художественное выражение в ряде литературных произведений. Например, Данте изображает Чистилище в виде огромной горы посреди океана. Семь её уступов, ведущие к райской вершине и являются, собственно, очистительными кругами. В I очищаются гордецы, во II - завистники, в III - гневные, в IV - унылые, в V - скупцы и расточители, в VI - чревоугодники, в VII - сладострастники. Пройдя сквозь последнюю стену очищающего пламени, Данте попадает в сады земного Рая, охраняемого ангелом целомудрия. Там царит пастушеская идиллия Аркадии. Там проводником поэта становится античная нимфа Мательда, а под конец появляется целая процессия пляшущих нимф, колесница с возлюбленной Беатриче и т.д. К сожалению, такую и подобную чистейшей воды художественную фантастику со стороны часто принимают за догматическое учение Католической Церкви. Надо ли доказывать, что все эти писания никакого отношения к католической догматике не имеют?

1. Культ Святого Сердца.

Теперь о том, что такое культ Святого Сердца: есть ли это исключительно католическое нововведение или нечто исконно присущее христианству и лишь получившее в западной его модификации самостоятельное развитие?

Напомню, прежде всего, слова ап. Павла: «в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе» (Флп. II, 5), а источник Его чувств - сердце. Именно сердце на языке библейской мистики означает всё самое сокровенное и личное в человеке, центр его духовно-нравственной и религиозной жизни. Такое понимание сердца настолько укоренено в библейском контексте, что доказывать это было бы излишним. «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей». (Псал. L, 12). «Созижди» значит буквально «сотвори». Новый Завет с Господом приносит человеку освобождение от греха, т.е. даёт ему и сердце новое, по образу сердца Иисусова. Христианство есть обновление сердца, ибо «из сердца человеческого исходят злые помыслы ...» и т.д. - говорит Иисус (Мк. VII, 21-23). Не случайно в восточной мистике возник исихазм - техника внедрения Иисусовой молитвы в сердце. Западная мистика сосредоточила внимание на том, что Иисус всех нас любил сердцем воплощённым, человеческим. Но это сердце, конечно, не анатомическое понятие, а именно средоточие воплощённого Слова.

Аббат Поль в своём катехизисе называет его «ярчайшим естественным символом Его бесконечной любви и неисчерпаемого милосердия к человеческому роду» (Поль «Замысел Божий ...», стр. 323). Последний (т.н. Большой) Катехизис Католической Церкви также напоминает, что Его Святое Сердце «рассматривается, как священный знак и символ» Богочеловеческой любви (стр. 116).

Таким образом, Св. Сердце Иисуса, пронзённое нашими грехами, не «анатомический культ», а мистическое созерцание Божественной любви и милосердия к нам, грешным. Эта любовь носит жертвенный характер, ибо на Кресте Сердце Иисуса было пронзено копьём и из этой раны истекли кровь и вода - образы Евхаристии и благодати Св. Духа, породивших Церковь. Но поскольку Перво-Церковь - это Матерь Божия и человеческое сердце Иисуса созрело в Её Пренепорочном лоне, то почитается и Пренепорочное Сердце Марии, как особо «благодатное» (Лк. I, 28). Через это символически осуществляется наша ответная человеческая любовь к Богу и служение Его воле. Сердце Марии - смиренное, исполненное доверия и любви к Иисусу - является для верующих в него духовным образцом, нерукотворной иконой. Оно исполнено такими же чувствами, как и Сердце Иисуса. Позор и муки причинённые Её Сыну не смогли угасить материнской любви к людям. Она и наша Мать (через усыновление Иоанна). Потому единство этих двух Сердец, Иисуса и Марии, выступает, как образ и центр притяжения всех прочих сердец - мистическое подобие закона всемирного тяготения, который Господь установил для сотворённого Им материального мира. Столь же универсален и заповеданный Им для наших душ двойственный закон: о любви к Богу и любви к ближнему (см. Мф. XXII, 37-40).

Вот подлинный смысл мистики Св. Сердца, которая является исконно христианской по своему происхождению и по сути. Но конкретизация этой мистики произошла уже после разделения Церквей, и в этом - причина терминологических и обрядовых различий. Напомню, что догматическое обоснование исихазма окончательно оформилось лишь в учении свт. Григория Паламы (+1359 г.). Так же и западное оформление сердечной мистики началось не ранее XII - XIII веков.

Конкретное почитание Св. Сердца восходит к мистическому опыту цистерцианской монахини прп. Лютгарды (+1246 г.) и прп. Мехтхильды Хакеборнской (+1299 г.) из Гельфтского монастыря. Опыт Мехтхильды был описан её ученицей прп. Гертрудой Великой (+1302 г.) в «Книге об особенной благодати». В своих видениях подвижницы созерцали Св. Сердце, как сияющую Славу Божию. То есть это были явления световой мистики, первоначально доступные лишь немногим избранным душам.

Однако в XVII веке эта духовная практика приобрела более массовый характер. В Нормандии возникло целое духовное движение визитандинок («дочерей Сердца Иисусова»). И более всего сделала для возникновения культа Св. Сердца монахиня из монастыря визитандинок в Паре-ле-Моньяль по имени Маргарита Алакок, которая после пострига приняла имя Мария (в честь Матери Божией, ибо до этого она пребывала в параличе, исцеление от которого произошло по молитвам Пресвятой Деве). Маргарита-Мария Алакок имела ряд видений Св. Сердца, первое из которых она описывает так: «Иисус предстал предо мной в ошеломляющей славе. Его пять ран сияли, как пять солнц. Его грудь была похожа на пылающий очаг. Он открыл мне свое любящее и возлюбленное сердце, которое было живым источником этого огня». Конечно, эта образность очень далека от привычной православной. Католическая образность вообще более конкретна и символична. Но ведь это различия второстепенные. Ибо догматическая сущность световой мистики остается неизменной.

В 1681 г. во Франции вышла книга «Le Coeur...» прп. Иоанна Эда (+1680 г.) - современника прп. Маргариты Алакок и основателя конгрегации Иисуса и Марии. Отец Эд развивал мистику Св. Сердца в плане литургических созерцаний. Сама Маргарита Алакок, по совету своего духовного отца блаж. Клода де ла Коломбьера (+1682 г.) написала мистическое сочинение «La de’votion au coeur de Jésus» («Поклонение сердцу Иисуса»). Эти-то тексты, изданные уже после смерти обоих подвижников, и послужили поводом для широкого всенародного почитания Св. Сердца. В 1720-е гг. Во Франции насчитывалось уже около 250 братств, практикующих эту духовность. А в 1765 г. был учрежден соответствующий праздник - в следующую пятницу после праздника Евхаристии (которая у католиков празднуется в четверг после дня Св. Троицы). Т.о. был литургически дополнен подвижный круг праздников.

Как всегда, при возникновении массового почитания (культа) сама идея примитивизируется и застывает в массе обрядовых стереотипов. Так, например, во время вандейской войны роялисты носили изображение Св. Сердца на груди в качестве амулета. Возникла благочестивая практика «посвящения» себя Св. Сердцу и т.д. После канонизации прп. Маргариты-Марии (в 1864 г.) согласно её предсказанию на Монмартрском холме был воздвигнут величественный пятиглавый собор в честь Св. Сердца («Сакре-Кёр») - одна из самых замечательных достопримечательностей Парижа (наряду с собором Парижской Божией Матери и Эйфелевой башней).

Почитание Сердца Иисуса распространилось в широких слоях верующих и за пределами Франции, стало для многих действенной мистической интерпретацией самой сути Евангелия. Уже в первой половине XX века образами этой духовности вдохновлялись прп. Шарль де Фуко и мч. Максимилиан Кольбе, погибший в Освенциме 14 августа 1941 года. Но самое важное развитие и углубление культ Пресвятого Сердца получил в мистическом опыте польской подвижницы блаж. Марии Фаустины Ковальской (+1938 г.).

Будучи монахиней конгрегации Божией Матери Милосердия, она в 1931 г. имела видение Господа нашего Иисуса Христа, из груди Которого выходило два широких луча: один - красный, другой - бледный. Эта цветовая символика была богословски интерпретирована как знамение благодати и милосердия («кровь и вода». См. Ин. VII, 38-39: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей, как говорит Писание, из чрева потекут реки воды живой...» и т.д.). В 1934 г. по следам этого видения была написана знаменитая икона Спасителя с надписью «Jesu ufam Tobie» («Иисус, уповаю на Тебя!»). Эта образность легла в основу специального почитания Божественного Милосердия, что явилось дальнейшей эволюцией мистики Св. Сердца.

Разумеется, вся эта образность эволюционировала вне контактов с православной духовностью и людям, которые впервые с ней сталкиваются, может показаться искусственной или, например, слащавой. При том, что в ней действительно присутствует налёт куртуазного французского менталитета. Подобно тому, как и русский менталитет проявляется в обычае приводить пьяницу мужа к иконе «Неупиваемая Чаша» или молиться «Всех скорбящих Радости» (Представляю себе, как это «искусственно» для тех же французских католиков!). Но все эти второстепенные различия не могут заслонить от нас глубинного сходства, первичности мистической и догматической основы. Ведь почитание Божественного Милосердия изобрели не католики. Ещё свт. Иоанн Златоуст учил, что «Без девства можно видеть Царствие Небесное, а без милосердия нет ... Милосердие всего важнее. В нём заключается всё». И по мотивам этой проповеди величайший православный гимнограф прп. Роман Сладкопевец (+556 г.) написал знаменитый кондак о Десяти Девах, т.е. церковную поэму, в которой на протяжении 30 строф сравниваются добродетели и Милосердие почитается как высшее из них. Говорить после этого, что почитание Милосердия - специфическая католическая придумка - по меньшей мере неумно.

1. Индульгенции

Индульгенция (лат. Indulgentia – отпущение) в точном смысле есть церковное уврачевание последствий уже прощённого греха или (что то же) освобождение от епитимии.

Эта моя формулировка может показаться слишком абстрактной и потому нуждается в пояснении, в какой-нибудь привычной аналогии из православной практики. Например, приходим в храм, а там отпевают старушку. На лбу у неё венчик, в руки вложен листок с разрешительной молитвой и т.д. Между тем, бабушка была верующей. Перед смертью её исповедовали и причастили. Грехи её жизни, таким образом, уже прощены Богом в Вечности. Но их последствия (временная порча души) остались и могут воспрепятствовать этой душе войти в Царствие Небесное. Ведь епитимию (т.е. дела покаяния, изглаживающие в душе последствия греха) умершая совершить уже не может! И вот для того, чтобы разрешить (освободить её от епитимии) даны ей разрешительная молитва и венчик – как бы пропуск в будущую жизнь. И одновременно это – свидетельство Церкви о любви, привязанности и уважении родственников, которые всё это выразили своими проводами, между прочим – у свечного ящика и не как-нибудь, а в виде денежных взносов. Но это – выражение любви, которую явно заслужила бабушка, а любовь и есть та самая субстанция, в которой осуществляется церковная полнота, властная освободить нас от грехов и неисполненных епитимий.

Я что-нибудь не так описал? Ну, тогда – цитата из руководства «Православный обряд погребения» М., 1995 г., с.16: «По прочтении Апостола и Евангелия священник даёт разрешительную молитву. Этой молитвою разрешаются бывшие на умершем запрещения и грехи, в которых он раскаялся, и умерший с миром отпускается в загробную жизнь». Хорошо известно посмертное чудо св. и бл. Князя Александра Невского, который протянул руку, чтобы взять грамоту с такой разрешительной молитвой.

Перед нами совершенно адекватный православный аналог католической индульгенции (притом - за умершего). Но чтобы увидеть это сходство, нужно продраться сквозь неуклюжие архаические формулировки, унаследованные католиками от своего схоластического прошлого: «Церковь, как распорядительница плодов Искупления, раздающая их из сокровищницы заслуг Христа и святых», - это ужасная для утончённого православного слуха конструкция. К счастью, авторы последнего Большого Катехизиса Католической Церкви используют и другой термин «общение святых» (из древнего т.н. «Апостольского» Символа Веры) - аналогичный «церковной полноте» в Православной Церкви: «Общение святых существует, т.о., между теми, кто обладает небесной отчизной, теми, кто допущен в Чистилище и теми, кто ещё совершает своё земной странствие, - постоянная связь любви и щедрый обмен всеми благами». И далее: «Мы называем эти духовные блага, проистекающие из общения святых, сокровищем Церкви» (§ - 1476).

Разумеется, это «сокровище Церкви» раздаётся так же, как и в Восточных Церквах: священник после принятия покаяния и отпущения грехов налагает на исповедника особые «епитимии», которыми кающийся залечивает раны, нанесённые грехом своей душе. Т.о., таинство Покаяния и у католиков состоит из трёх актов: собственно раскаяние, получение прощения от Бога через исповедь священнику и выполнение епитимии. В качестве епитимии возможно чтение особых молитв, усиленный пост, дела милосердия, благочестивые паломничества, посещение кладбищ и различные труды на благо Церкви. Так вот свидетельство Церкви (не обязательно письменное) о зачтении таких трудов во исполнение епитимии (вариант: о полной или частичной отмене епитимии) и называется в точном смысле индульгенцией.

Важно понимать, что индульгенция есть церковное освобождение от последствий греха уже после принесения покаяния. Что и письменные средневековые индульгенции с XI века выдавались Церковью не просто за деньги, а под условием исповеди. И уже исповедовавшийся человек, с помощью покупки письменного свидетельства об этом, делал, таким образом, денежный взнос на благо Церкви. А поскольку деньги мало кому давались даром, то именно труды человека (пожертвованные в денежном измерении) Церковь и принимала за епитимию, от которой освобождала индульгенцией. Таким образом, плата за индульгенцию фактически мыслилась как добровольное пожертвование на Церковь, которое каждый христианин делал в соответствии со своими возможностями. Например, за одну и ту же индульгенцию князь платил 25 дукатов, дворянин – 10, бюргер – 5, а крестьянин – 1-2 дуката, смотря по состоянию.

Так это выглядело теоретически, но практика развития средневекового общества постепенно вносила свои коррективы, искажающие первоначальную идею. В начале XVI века папе Льву X срочно понадобились деньги для возведения собора св. Петра по проекту гениального Микеланджело. Деньги поступали в Рим от могущественных вассалов. Один лишь Майнцский кардинал Альбрехт выплатил 30000 гульденов за свой паллиум. Но эту огромную сумму он занял у аугсбургских банкиров Фуггеров, с которыми обещал рассчитаться продажей индульгенций. Бдительные Фуггеры приставили к каждому римскому монаху, распространяющему индульгенции, приказчика от своего банкирского дома (которые тотчас переводили половину сбора на банковские счета). Таким образом, распространение индульгенций быстро превратилось в азартную распродажу, обставленную самой недоброкачественной рекламой.

Тот самый Тецель, который привез индульгенции в Майнц, проявил себя вполне беспринципным рекламным агентом. Он уверял, что индульгенции имеют силу не только на прошлые, но и на будущие грехи, что без всякого покаяния всего за несколько дукатов можно снять с себя грех детоубийства (аборт) и т.д. Дошло до того, что индульгенции, как ценные бумаги, стали приниматься в качестве векселя в гостиницах и на рынках!

Что и говорить, зарождение рыночных отношений всегда сопровождается чудовищными злоупотреблениями (мы увидели это на своём опыте). Но виноваты в этом рыночные отношения и злоупотребители, а не догматы Церкви. Поэтому Лютер был совершенно прав, когда выступил против позорной практики распродажи индульгенций. Но он совершил большую ошибку, отменив вообще епитимию, т.к., в конце концов, это привело к полному исчезновению таинства исповеди (Покаяния) у его последователей.

Между тем, для исцеления человека от греха необходимо не только внутреннее раскаяние, но и плоды (дела) покаяния, т.е. епитимия, свидетельством или заменой которой может быть только Церковная индульгенция (разрешительная молитва). В этом догматика Католической и Православной Церквей сходится, и никакого существенного противоречия я здесь не вижу.

1. Практика Причащения

Разница в способах причащения у католиков и у православных, действительно, слишком бросается в глаза, чтобы на ней не остановиться. Пусть это различие носит обрядовый характер (само таинство Евхаристии обе Церкви догматически мыслят совершенно одинаково), но всё равно:

Православные причащаются под двумя видами (Телом и Кровью); причащаются достаточно редко, но зато готовят себя к этому трёхдневным постом (т.н. говение) и всегда исповедуются перед Причастием. Католики, как правило, причащают мирян под одним видом (только Телом). И хотя эти миряне причащаются часто, они не постятся перед таинством и даже не всегда исповедуются.

Понятно, что православные обвиняют католиков в излишней обмирщённости, в пренебрежении таинством и различных искажениях. Католики отвечают, что как раз они ближе к первоначальной практике причащения, а православные всё излишне усложнили. Историки-литургисты склонны признавать правоту католиков. Но никто не сможет сказать, какой способ «правильнее», ибо, что полезно для одних, то может быть вредным для других.

Как человек, в течение ряда лет, преподававший литургику (в том числе - историческую), я хотел бы прежде всего припомнить, может быть, не всем известны факты:

Первохристианская Литургия совершалась вечером (даже иногда ночью) и предварялась т.н. агапой, т.е. общей трапезой. Никакого предварительного поста и никакой вообще исповеди Церковь не знала до конца IV века.

В III-IV веках Литургия (сначала на Западе, а потом и на Востоке) переносится на утро и, таким образом, отрывается от вечерней агапы. Вот этот-то отрыв от предшествующей агапы и перенесение Литургии на утро и вызвал обычай причащения натощак. Впервые его зафиксировал Карфагенский Собор 391 года, который постановил: «чтобы к Евхаристии приступали натощак» (о трёхдневном же посте речи не было ещё очень долго).

Кроме того, появление храмов в III веке позволило служить Литургию до 4-х раз в неделю: в среду, пятницу, субботу и воскресенье. А до этого Литургия совершалась только в воскресные дни. А между тем известно, что первохристиане причащались ежедневно (и именно об этом молились: «Хлеб наш насущный дай нам на каждый день»). Каким же образом это было возможно?

А очень просто: частицы св. хлеба, полученные на литургии прямо в руки, заворачивались в чистую тряпочку и уносились с собой домой, а там хранились для домашнего самопричащения на буднях. Тертуллиан в конце II - начале III веков пишет женщине, состоявшей в браке с язычником: «Неужели муж не заметит, что ты тайком съедаешь перед каждым приёмом пищи? А когда он увидит, что это всего лишь хлеб, что он в своём невежестве подумает о тебе?» («К жене», 5).

Т.е. хранящимся в доме евхаристическим хлебом могли причащать себя даже по несколько раз в день. При этом могли опустить его в вино, которое, освящаясь от Тела Христова, пресуществлялось в Кровь Господню. Но чаще и это не требовалось, ибо всё, что входило в соприкосновение со Св. Хлебом (в т.ч. организм причастника), освящалось. Таким образом, достаточно было одного только Тела Христова для Причастия.

Вот этот древнейший обычай причащения под одним видом на Западе никогда не забывался и удержался до X века (что явствует из постановления Реймского Собора, который этот обычай уже порицал). Но в XII веке он возродился, как равночестный причащению под двумя видами. Что именно возродило к жизни этот способ причащения - вопрос более сложный. Одни историки видят здесь простую боязнь расплескать чашу со Св. Кровью, другие находят резкое отделение священства от профанных мирян, третьи замечают влияние схоластических спекуляций. А, скорее всего, действовал целый комплекс причин.

Нам здесь важно не это, а то, что оба способа - равночестны и различия между ними только обрядовые (т.е. обусловленные историческими причинами).

1. Прочие обрядовые различия.

Обрядовых различий, конечно, гораздо больше, чем перечислено в полученном мною списке (чего стоят одни только монашеские ордена и конгрегации - каждая со своею духовностью!). И это естественно: перед нами все-таки различные Церкви. И Типикон прп. Саввы Освященного теряет в Католичестве свою универсальность, становится лишь одним из множества возможных уставов (для греко-католиков).

Вообще обрядовые критики Католичества постоянно упускают из вида как раз чрезвычайное обрядовое богатство этой Церкви. Ведь Католичество объединяет на базе своей экклезиологии свыше двух десятков обрядов, т.е. не только Римский, но и Византийский (в т.ч. Мелькитский и Румынский), Антиохийский (в т.ч. Маланкарский и Маронитский), Александрийский (Коптский и Эфиопский), Армянский (Киликийский и др.) и Халдейский (Сиро-восточный, в т.ч. Малабарский и Ассирийский). Что и говорить: одних только видов крестного знамения в Католичестве насчитывается семь!

Поэтому вполне бессмысленно говорить, что, мол, католики крестятся так, а православные этак; католики сидят, а православные стоят. Это просто фактически неверно, потому что, например, полтора миллиона украинских греко-католиков в своих храмах стоят, а миллион с лишним православных американцев, наоборот, сидят. Поэтому и бессмысленно спорить об обрядовых различиях, но следует постоянно иметь в виду историю их возникновения.

Как известно, первохристиане причащались не только сидя, но даже лежа - на ложах триклиния, как это изображено в катакомбных фресках. В «Апостольских постановлениях» народ в храме так же изображается сидящим, а ведь это уже начало V века! Акафист, как известно, родился в VII веке, а распространение получил с X века. Между тем само слова «акафист» (по греч. ) означает «неседальный», т.е. его исполняли стоя, а в другое время (напр., при исполнении «седальна») очевидно сидели, и т.д.

Виды крестного знамения, конечно, символизируют определенные догматические истины, но именно различные истины одного и того же вероисповедания. В своих «Чтениях по церковной археологии и литургике» (СПб, 1995 г.) проф. Голубцов А.П., анализируя древние свидетельства, пишет:

1. «Из них видно, что древние крестились вообще рукой» (стр. - 241).

2. «Древние вместо нашего большого креста употребляли малые кресты, полагая их на разных частях тела отдельно - на челе, на устах, на груди ...» (стр. 239).

Сейчас эту древнейшую практику сохранили только католики латинского обряда. Так крестятся они перед чтением Евангелия: «все осеняют себя малым крестным знамением на челе, на устах, на груди в доказательство готовности верить, исповедовать и соблюдать закон Господень» («Молитвенник для католиков латинского обряда», СПб, 1979 г., стр. -149).

Сохранили католики и древнейшую практику крещения всей рукой, т.е. всей кистью. При этом пять пальцев символизируют пять искупительных ран Спасителя, т.е. догмат об Искуплении. Движение руки начинается сверху вниз и затем с левого плеча на правое, символизируя, таким образом, осуществленный Спасителем перевод верующего из «левого» состояния осуждённости в «правое» состояние оправданности (Ср. Мф. XXV, 33).

Вернемся, однако, к экскурсу проф. Голубцова, который далее пишет о появлении различных форм перстосложения:

1. «...единоперстие было древней, в течение целых веков существовавшей и значительно распространенной формой перстосложения» (стр.-242). Разумеется, понятно, что один вытянутый палец указывал именно на единство Божие.

2. В IV веке в связи с тринитарными спорами появилось троеперстное крестное знамение, которое символизирует три Лица Св. Троицы (см. стр. - 244).

3. В V веке в связи с христологическими спорами появилось двуперстие, которое призвано было наглядно продемонстрировать монофизитам две природы во Иисусе Христе (см. стр.-243).

4. Многоперстное и единоперстное крестные знамения могли одновременно существовать в христианской Церкви, не вытесняя и не исключая друг друга (стр. - 243).

Точно также сосуществуют они и сейчас в Католической Церкви. Только на Руси, где никогда не умели отличить обряда от догмата, разница между двуперстием и троеперстием вызвала в XVIII веке опустошительный раскол. Древние же смотрели на подобные различия с поразительным благодушием. Перечитайте сейчас «Хождение игумена Даниила» (памятник XII века), особенно то место, где греческие и латинские попы совместно служат при гробе Господнем, и вы не увидите ничего, кроме великой духовной радости и взаимной любви. А ведь дело происходит уже после так называемого «разделения церквей»!

Будем же учиться терпимости и любви у наших древних подвижников!

СПб, 15 июня 1997 г.