В. Алымов

Птица и чудовище.

Всё утро было в бриллиантовой росе – сверкающее и праздничное, как в детстве. Я прошёл босиком по уже нагретым бетонным дорожкам и остановился у границы соседского сада, боясь вспугнуть птиц, которые лакомились рубиновыми шариками вишен. Одна из них, совсем невидимая в солнечных лучах, бьющих из кружевной листвы, вдруг запела. И песнь её была такая радостно-ликующая, что я сразу узнал, о чём она. И подхватил своим немощным человеческим голосом, ещё не до конца проснувшемся и полном ночных хрипов:

«Te Deum laudamus,

Te Dominum confitemur.

Te aeternum Patrem omnis terra venerator…»

Слова были знакомыми, а смысл – каждый раз новым: «Тебя, Бога, хвалим! Тебя, Господа, исповедуем! Тебя, Отца Вечного, вся земля величает. Какое блаженство уготовил Ты для человека! В каком райском саду поселил его! И надо же нам было соблазниться и променять всё это на безрадостную юдоль рынка! А самое обидное, что в этом добровольном изгнании мы всё равно слышим отзвуки рая и видим отсветы его красоты, которая просвечивает сквозь всю природу, как сквозь икону творения…»

Вдруг послышался негромкий, но хлёсткий, как плёточный щелчок, звук. И пение в ветвях оборвалось на середине ноты. А прочие птицы испуганной стаей взмыли в воздух и повисли над садом, словно диковинный, колеблемый ветром куст. Я не сразу понял, что произошло. Но, сделав несколько шагов к ограде, едва не споткнулся о мёртвую певунью. Она лежала в густой траве, распластав крылья, непонимающе вытянув шею, и пёрышки у неё на груди были окрашены в красный цвет.

- Вот ведь паразиты! – сказал сосед, опуская пневматическую винтовку. – Все ягоды пожрут. Ты мне говори, если что.

Да что я мог ему сказать? Что эта птица с жёлтым клювом и тонкими, как прутики, лапками была существом безгрешным, рождённым для того, чтобы славить Бога. А вот теперь лежит мёртвая (всё равно красивая, но мёртвая) и никогда уже больше не запоёт. Он не понял бы меня. Как до сих пор не понял, почему мой участок зарос сорной травой, в то время как его – представляет собой образцово-показательное собрание грядок, между которыми ни одному вольному стебельку не пробиться.

Он – собственник. Он существует только для того, чтобы владеть и властвовать. А высшая степень власти в том и заключается, чтобы лишать бытия. Я понял мёртвую птицу и отнёс к калитке, чтобы похоронить по дороге. Пора уже, кстати, идти. Всё равно утро испорчено, и делать на участке, в общем-то, нечего. Зря я вообще заночевал здесь. Теперь наверняка опоздаю, если не поймаю удачную попутку на большаке.

Идти до большака было не более двадцати минут – через пустынные перелески. И я всегда замедлял здесь шаг, потому что эта была лучшая часть пути – среди живописных рощ и некошеных полян, уставленных типично шишкинскими дубами. За перелесками тянулась полоса бывшей военной обороны – какие-то доты и бетонированные земляные щели, ведущие в подземные бункеры различных ЗКП. Теперь, после поражения 91–го года всё это потеряло уже всякий смысл (до границы с НАТО не более ста километров), буйно заросло быльём и кустами

Здесь уже слышался шум большака, и за деревьями скоро замелькали автомобили, когда я вспомнил, что так и не похоронил птицу. Самое время было положить её в одну из бетонированных щелей или в вентиляционную трубу бывшего бункера. Но едва я свернул с тропы в сторону, как из-за кустов навстречу мне поднялась огромная уродливая голова с плотоядно разинутой пастью. Чудовище поднималось всё выше и выше и, даже глядя на него против солнца, я отчётливо видел вывороченные, как у сумасшедшего, белки глаз и вывалившийся из мясистой пасти язык. Потом я увидел, что это чудовищное лицо возвышалось над обычным человеческим телом, облачённым в комбинезон с сине-белыми полосами. И, наконец, понял, что передо мной просто рекламная кукла из какого-то американского мультика. А в кукле, конечно, сидит человек.

- Вам не жарко там? – спросил я, чтобы просто услышать звук человеческого голоса.

- Пока ещё нет, - отвечало чудовище. – Но скоро начнёт припекать.

- И сколько же вам платят за такую работу?

- Четыре бакса в день! – с гордостью отвечало чудовище.

- Не плохо! Просто как какому-нибудь библиотекарю или учителю, а высшего образования не требуется.

- Оно у меня есть, - вздохнуло чудовище, – но кому оно сейчас нужно? Я, знаете ли, филолог.

- Угораздило же вас! – посочувствовал я вполне искренне (сам был историком).

- Да нет, ничего. Знаете, работа не тяжёлая. Гуляй себе по дороге. Пыльно, конечно, зато всё время на свежем воздухе. Одно только плохо: туалетов не предусмотрено. Приходится ходить в кусты.

Мы вышли на большак и я, пристроившись к чудовищу, начал голосовать. Но машины одна за другой проносились мимо. И у водителей были какие-то особенно озлоблённые лица.

- Зря вы стоите возле меня, - виновато сказало чудовище. – Мой вид скорее отпугивает, чем вызывает желание остановиться.

Я пожал плечами и отошёл в сторону. Вскоре возле меня затормозила старенькая «четвёрка»:

- До Питера?

Я кивнул и с облегчением забрался на заднее сиденье:

- Спасибо вам – опаздываю!

- Да я уж вижу – свой брат, в бороде и очках.

- А этого, с уродской харей, видели?

- А этих я бы просто давил! – отвечал он с неожиданным ожесточением. – Машину только жалко.

- Странно, однако, почему мы все лезем в американские личины, если сами эту американщину ненавидим?

- Ничего странного! Классический конфликт сознания и подсознания. На рациональном уровне СМИ нам уже привили, что рынок американского образца необходим. А подсознание ещё сопротивляется. Ведь генетически мы народ не рыночный, и предки наши были пахарями, а не торговцами.

- А вы не преувеличиваете различия западного и восточного менталитета?

- Отнюдь. Заметьте, например, что в западной рациональной традиции грех не засчитывается, пока не проявляется в форме деяния. То есть грех – это противонарушение. Вполне юридическая формулировка.

- Знаете, я читал, что святая Тереза…

- Ну я же говорю не о святых, а о массовом сознании. Вот, например, приставать на улице к женщине – это грех. А смотреть, как она за деньги раздевается это не грех, это – рынок. Недавно зашёл к старому другу. Он сидит перед компьютером, весь опутанный проводами и дёргается. Виртуальный секс. А ведь был честнейшим человеком и жене никогда не изменял. И сейчас думает, что не изменяет.

- А на самом деле?

- «Кто смотрит на женщину с вожделением, тот в сердце своём уже согрешил с нею». Слыхали когда-нибудь?

- Мы оба знаем, Кто это сказал.

- Вот я об этом и говорю. Восточная традиция другая – запрещает грех даже на уровне воображения. Это у святых отцов называлось «отсекать прилоги». А если ты вступил в «собеседование» с прилогом, то вскоре будешь весь пленён грехом. И рано или поздно грех из тебя вылезет в виде деяния. Потому не надо удивляться, почему вдруг столько стало мутантов, уродов и чудовищ вокруг.

- Ловко вы всё это разложили по полочкам! – подивился я. – Сами-то кем были в прежней жизни.

- Учителем, - вздохнул он. – Преподавал Закон Божий.

- А теперь чем занимаетесь?

- И не спрашивайте… Даже стыдно сказать.

- А что так?

Он пожал плечами:

- Рынок.

Остаток пути мы молчали.

- Ну вот уже моё метро! – спохватился я. – Сколько с меня?

- Да ничего я с вас не возьму, - махнул рукой он. – Хоть душу отвёл.

- Нет уж, возьмите! – заупрямился я. – Рынок есть рынок.

Машинально полез в сумку за стольником и наткнулся… на мёртвую птицу.