В. Алымов.

РАССКАЗЫ О СТАРЦЕ ЭФЕССКОМ

«Если же приходил человек, общавшийся со старцами, я расспрашивал об

их беседах: что говорил Андрей, что Петр, что Филипп, что Фома, что Иоанн…»

Папий Иерапольский «Истолкование изречений Господних»¹

Рассказ первый: Дни Успения.

Да, конечно, я хорошо знал его. Он был самым молодым из нас, а между тем, входил в избранную троицу - вместе с Яаковым и Кефой. Более того – возлежал на груди Учителя, всем своим видом показывая, что ему открываются какие-то особые тайны. Правда, я всегда относился к этим претензиям скептически. Но остальные слегка завидовали Йоханану Бен Завдаю, хотя его самомнение и честолюбие были достойны, скорее, жалости. Это ж надо – подослать свою мать, простодушную Соломею, чтобы просить Учителя: «Посади нас с братом по правую и по левую сторону от Тебя во Царствии Твоем!»²

Короче, не скажу, чтобы его любили… Это уже потом, после сошествия Параклита, все наши отношения изменилось. И, поскольку Соломея приходилась сестрой Матери Учителя, то со Своего креста Он сказал Йоханану: «Се Матерь твоя!», завещая хранить старость Своей Матери именно ему. Сын Завдая поселил Её в своем доме. Общение с дивной благодатной старицей еще больше преобразило его. В этом я убедился уже в дни нашей последней встречи.

Я прибыл тогда из Индии по откровению свыше и, подойдя к Иерушалаиму, долго не мог узнать этот город. Он стал для меня уже каким-то неуловимо чужим, почти враждебным. Может быть еще и потому, что его окружала новая Северная стена, на углу которой красовалась восьмигранная башня Псефина, достигавшая высоты восьмидесяти локтей.³ Вообще много было во всем этом ненужной роскоши, которая только отвращала от Божьего града. Лишь у небольшого каменистого холма, называемого Гулголта,⁴ я невольно остановился, наклонился, снимая стоптанные сандалии, и украдкой поцеловал выжженную солнцем поверхность скалы. Заметил это только один из пастушков, проходящий мимо со своим ягненком. А больше никто не обратил внимания на пожилого странника в пыльном дорожном плаще. Потому что в сии летние дни город был переполнен самыми разными паломниками, собравшимися со всех концов земли на праздник седмиц Шавуот.⁵

Прибывающие из ближних городов и селений приводили жертвенных животных с собой. Для остальных они продавались на всех площадях и, особенно – на торгу возле крепости Антония. А специальные загоны у Вифезды были просто переполнены. Но меня жертвенные животные, уже совсем не интересовали. В голове стучался только дин вопрос: «Успел или опоздал?» Пройдя ворота Геннат и миновав высокую обводную стену претория, я торопливо застучал своим сбитым посохом по широким каменным плитам Сионской улицы, ступенчато поднимающейся к вершине холма. И здесь отыскал белый дом с невысокой каменной оградой, увитой плющом и виноградной листвой. Калитка оказалась не запертой, но у самых дверей меня окликнули.

- Шалом алейхем!⁶ – отозвался я. – Передай, что прибыл Дидим Фома Близнец.

- Шалом тебе, Фома! – сказал человек, ласково обнимая меня. – Ты что, не узнал меня? Это же я, Йоханан!

Теперь, когда ему было уже за сорок пять и он отпустил бороду, его действительно непросто было узнать. Кажется, ничего не осталось ни от его юношеского самомнения, ни от честолюбия. Глаза его были печальными и в то же время светлыми, как горный хрусталь.

- А Матушка Мирьям где? – спросил я.

- А Матушку мы уже похоронили… Три дня назад…

Я выпустил из рук посох и спрятал лицо у него на плече, с трудом подавляя рыдания:

- Увы мне, Йоханан! Если б ты только знал, как болело моё сердце, предупрежденное свыше! Из какой дали я спешил сюда! И все-таки не успел…

- Успокойся, Фома! Ничто не совершается без воли Адоная!⁷ – с ласковой рассудительностью утешал меня Йоханан, и почтительно, как старшего, взял под руку. – Проходи в горницу. Присядь вот здесь, где и Она сидела до последних дней жизни за своим ткацким станком. А я сейчас принесу тебе воды и позову братьев.

Я без сил опустился на табурет. Здесь, в углу, занавешенном почти законченным пурпурным велумом,⁸ горела только одна блестящая лампада, освещая рукомойник с водой⁹ и маленький столик, на котором еще лежало блюдо с нетронутым яблоком.¹⁰ Я потянулся было к нему, но тут же отдернул руку, словно от огня. Между тем, из темной глубины горницы уже приближались голоса.

Я вскочил, с надеждой вглядываясь в измененные временем, но все еще такие родные лица. Апостолы приветствовали меня сдержанно, немногословно, подолгу сжимая в крепких мужских объятиях:

- Откуда ты, Фома? Неужели из Парфии?¹¹

- Да, Кефа. Там, в Ктесифоне, еще от времен плена Вавилонского сохранилась община наших иудейских изгнанников. Помнишь, они приходили сюда на тот самый первый Шавуот?¹² А ты откуда?

- Только что вернулся из путешествия по северным провинциям Асии. Мы с братом прошли всю Каппадокию, Понт и Галатию.¹³ Оттуда я отошел в Вифинию, Андрей же остался в Синопе.

- Да, я основал там центр своей миссии, - подтвердил Андрей. – Оттуда хочу обойти с проповедью все берега Понтийского моря. В Амасии нашел я большую иудейскую общину и проповедовал им в синагоге. А потом через Трапезунт добрался до самой Иверии.¹⁴

- А остальные где?

- Мой ученик Марк и Левий-Матитьягу сделались писателями и уединились, чтобы сравнить свои благовестия. Неразлучные Филипп и Бар-Талмай ушли по делам в город. А Шауль со своей командой остановился не у меня, а у Мнасона Киприянина…

- И Шауль здесь?

- Да, он весьма спешил из Коринфа, чтобы успеть проститься с Матушкой. Но здесь он сразу же попал под подозрение ревнителей и сейчас демонстративно исполняет обеты. Он даже взял на себя обет и оплатил жертвы четырёх бедняков, которые не могли сами купить необходимых жертвенных животных: годовалого агнца для всесожжения, овечку в жертву за грех и барашка для жертвы мирной. А Яаков, как старейший пресвитер, вечно занят с братьями. Ведь на праздник в Иерушалаим собралось почти двадцать тысяч иудеев, признающих Иешуа своим Машиахом. Если б ты видел, Фома, что здесь творилось, когда мы хоронили Матушку!

- Как умерла Она?

- Никто никогда еще не видел такой радостной и светлой смерти, - отвечал Йоханан и странная нежная улыбка проступила сквозь печаль, занавесившую его лицо. – Она Сама испросила кончину, когда ходила в Гат-Шманим.¹⁵ Она часто ходила туда разговаривать со Своим Сыном. Но в тот вечер вернулась какая-то особенно торжественная и весь мой дом наполнился неземным благоуханием. – «Откуда это, Мама?» - спросил я. Она тихо улыбнулась и молча показала мне вот это.

Йоханан отогнул край велума и все невольно склонились перед веточкой финиковой пальмы, воткнутой в узкое горлышко изящного греческого лекифа.¹⁶ Я тоже нагнулся и потом изумленно оглянулся на присутствующих:

- Никогда не слышал подобного запаха.

- Это вещь ОТТУДА, - все с той же нежной и мечтательной улыбкой прошептал Йоханан.

- Не может быть… - опешил я.

- О, этот вечно неверующий Фома со своим греческим скептицизмом! – хмыкнул Кефа.

- Я только хотел сказать, что ТАМ не может быть ничего земного. А это…

- Это ветвь, конечно, земная, но уже частично преображенная. Как тогда, на Фаворе, - терпеливо пояснял Йоханан. – И путник, который вручил ее Матушке, назвал себя Гавриэль.

- Тот самый, который благовествовал о рождестве?

- Думаю, он вообще сопровождал Ее всю жизнь. Словом, я сразу все понял и побежал к Яакову. За три последующих дня Матушка успела проститься со всеми, кого знала. Но особенно дороги для Неё были избранные друзья Сына - апостолы. Со многими она встретилась в духе.¹⁷ Например, с моим братом Яаковым Бен Завдаем, которого уже тринадцать лет нет в живых.¹⁸

- Этому я, как раз, верю, потому что мне тоже было видение, - вздохнул я.

- Потом лицо Её просияло, и мы почувствовали, что Учитель здесь, с нами, - продолжал Йоханан. – Мы все пали ниц, как тогда на Фаворе. И услышали пение: «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою…» А Матушка отвечала слабым, но радостным голосом: «Величит душа Моя Господа…» и еще: «Готово сердце Мое, Боже, готово сердце Мое…»¹⁹

Я невольно рванул на себе ворот туники, но тут же спохватился, что этот традиционный скорбный жест сейчас не совсем неуместен.

- Когда мы поднялись с пола, Она уже лежала неподвижно, словно уснув. Но дыхания не было, – продолжал Йоханан. – Вдовы, жившие при ней, помазали ее тело миром и обрядили в синдон. Весь вечер люди приходили к ней в верхнюю горницу. А утром Её повили погребальными пеленами и переложили на носилки, которые мы с Кефой, Шаулем и Яаковым вынесли из дома. Верных собралось столько, что запрудили всю улицу. Каждый хотел прикоснуться к доброй Мирьям и некоторые получили при этом исцеление от недугов…

- Не мучь меня, Йоханан! – взмолился я, вскакивая с табурета. – Я тоже хочу прикоснуться к Той, которая была Матерью нам всем. Где вы положили Её?

- В семейной гробнице у Гат-Шманим.

- Ну! Не заставляйте меня упрашивать вас! Прошло еще только три дня…

- Ладно! Пойдемте сводим его, - не выдержал Кефа, - пока еще не вечер.

Он выглянул из дома и закрутил головой, разглядывая небо. Я сразу узнал старую привычку бывшего галилейского рыбака. Увидев, что солнце склоняется над домом Анана, Кефа покаянно ударил себя кулаком в грудь:

- Моя вина! Там я отрекся, - едва слышно прошептал он.

Но Йоханан все же услышал и ласково обнял своего старого друга за плечи. Остальные, взяв посохи, вышли на остывающие улицы, вымощенные ступенями белых плит. Идти под гору было легко. Соседи, сидящие в тени под арками городского акведука и обсуждающие городские новости, провожали нас любопытными взглядами:

- Это ваш новый ученик? – спросили они про меня.

- Нет, это наш старый друг и соратник, Фома, - отвечал Йоханан.

- А где тот коген,²⁰ что покаялся третьего дня?

- Он все еще кается, но уже готов принять крещение.

- О каком когене речь? – спросил я, когда мы пересекали Тиропеон.

Йоханан охотно пояснил:

- А вот здесь нас встретили цадуким из Сангедрина!²¹ Все они были очень недовольны стечением народа. Особенно один маленький коген по имени Афония кричал, что такие почетные похороны не подобают матери Самозванца, разрушавшего Тору. И потом так разошелся, что вцепился в одр, желая перевернуть его. Но сам споткнулся и покатился по земле, вопя: «Ой, руки мои! Руки! Ой, простите меня! Простите!»

- Руки сломал что ли? – удивился я.

- Не знаю. Я впереди шел. А Кефа тут же начал проповедовать в своем неподражаемом стиле: «Мужи иудейские! Он не так пьян, как вы думаете. Ибо еще третий час дня. Но это есть наказание за клевету».

- Ну да, – подтвердил Кефа. – В каком разрушении Торы нас обвиняют? Ведь Учитель много раз повторял: «Не думайте, что Я пришел разрушить Закон или пророков. Не нарушить пришел Я, но исполнить».²² Потому я и сказал тому когену: «Если желаешь прекращения страданий, покайся в клевете и признай сего Иешуа Машиахом».

- И представляешь, Фома, он покаялся! Это произвело на всех очень большое впечатление. Сейчас этот Афония проходит оглашение у Яакова с братьями, а Сангедрин не знает, что с ним делать.

Разговаривая таким образом, мы пресекли холм Акры и, не доходя до Офела, спустились через ворота Источника в долину Кедрона. В эти жаркие дни Севана²³ поток уже пересох. Каменистые тропки велись по щербатым склонам среди блеклой травы. На самом дне долины лежала вечерняя тень. А с другого края ее извилистыми террасами возвышались отлоги Елеонской горы. На этих террасах и располагались небогатые городские захоронения.

- Вот она – семейная гробница Иешуа! У самой оливковой рощи. В этих пещерах лежат Эли и Анна – родители Мирьям. А в этой – Она Сама. Ну, давайте, отодвинем камень! Осторожнее! Еще немного! Вот так…

Косые лучи заходящего солнца проникли в пещеру, высветив низкую нишу и пустое каменное ложе.

- Ну и где? – недоумевающе спросил я.

- Ничего не понимаю! – озадаченно пробормотал Кефа.

- Смотрите! Погребальные пелены лежат на полу! – вскричал Андрей.

- А тело-то, тело где?

- О Адонай! Какое благоухание! Как от той ветви, но еще сильнее… - шептал Йоханан, раскачиваясь, как в трансе.

- Неужели коганим²⁴ похитили тело? – с гневом вопрошал Андрей, подбирая пелены.

- Нет, брат, даже они на такое не способны…

- А вот пойдем спросим!

- Да, пойдемте в Храм! – решили апостолы. – Все равно надо рассказать об этом Яакову с братьями.

Иерусалимский храм возвышался сразу за долиной Кедрона почти напротив. Отсюда хорошо видны были его обширные дворы, заполненные паломниками. Пирамидальный жертвенник с четырьмя угловыми рогами. Но белоснежные мраморные стены на фоне пылающего неба казались какими-то угрожающе мрачными силуэтами, а золотые листы облицовки отсвечивали мрачным кровавым блеском.

- Постойте, братья! А вам не кажется, что все это уже было однажды? – спросил Йоханан.

- Конечно, было, - кивнул Андрей, разглядывая высокую кровлю Храма, усеянную золотыми шпилями, которые отпугивали птиц и отводили удары молний. – Вот так же мы восходили с Ним на гору Елеонскую. И я сказал: «Учитель! Посмотри, какие камни! Какие здания!» А Он отвечал: «Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено».²⁵

- Однако уж семнадцать лет прошло, а он все стоит! – скептически заметил я.

Йоханан подарил мне один из своих глубоких взглядов:

- Теперь не долго осталось. Столько накопилось в людях злобы и ненависти, что даже эта святая гора их не выдержит.

- А что будет? Землетрясение?

- Не знаю, Фома. Но пока исполняется все, что Он предрек. Помните, Кефа и Андрей, как мы спрашивали Его о признаках конца? И Он тогда ответил: «Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас… Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить…».²⁶ Так вот это уже началось. В прошлом году один египетский мятежник, выдавая себя за пророка, прельстил четыре тысячи человек, привел их сюда, на Елеонскую гору и стал бахвалиться, что по его молитве стены Иерушалаима рухнут, как некогда стены Иерихонские. И вместо владычества римлян настанет долгожданное владычество Божье.

- И что?

- Кончилось все плохо. Прокуратор Антоний Феликс, жестокий и нетерпимый вояка, послал против них войска и порубил полтысячи человек.²⁷ Но, думаю, это только начало. Потому что с тех пор открытые мятежи сменились скрытым террором. Ты слышал о зилотах, Фома? Так называются у нас кинжальщики, которые во время праздников подбираются к заранее намеченным лицам (из римской администрации), молниеносно закалывают их и растворяются в толпе. Страх и ненависть нарастают с обеих сторон. Добром это не кончится…

- Может быть, и похищение тела Матушки – это провокация со стороны властей? – задумался Андрей.

- Вряд ли. Римские власти в наши внутренние споры не вмешиваются. А главы Сангедрина не будут разжигать страсти накануне праздника.

Растерянные и озабоченные, мы прошли по мосту, перекинутому над долиной Кедрона, и вступили в Золотые ворота Соломонова притвора.

- Ох! – невольно вздохнул я, оглядев кедровые своды, поддерживаемые двумя рядами бесконечных беломраморных колонн.

Йоханан понимающе сжал мою руку:

- Помнишь? Кажется, что еще вчера ходил здесь Добрый пастырь, поучая: «Овцы Мои слушаются голоса Моего… Я даю им жизнь вечную, и не погибнут во век… Я и Отец – одно… Отец во Мне и Я в Нем…».²⁸ Никогда и нигде Учитель не говорил так ясно и внятно, как здесь! Но разве это нас тогда интересовало…

Да, так же, как тогда, в притворе продавали голубей, овец и других жертвенных животных. Меняли призывно стучали монетами по своим переносным столикам. Суетились рекламные агенты торговых фирм.

- «Не делайте дом Отца Моего домом торговли!»²⁹ - горестно повторил Йоханан. – Если я когда-нибудь, по примеру Марка и Матитьягу, напишу благовестие, то поставлю эти слова Учителя в самое начало, как эпиграф ко всей Его проповеди. Ей, аминь!

Обширный двор язычников был вымощен разноцветными плитами и мозаикой. От двора чистокровных иудеев его отделяла изящная каменная ограда с угрожающими надписями на греческом и на латыни: «Ни один представитель чужого народа не должен входить за окружающую храм ограду. Каждый пойманный при этом будет наказан смертью».

Теперь уже Андрей напомнил друзьям:

- Учитель говорил вслед за пророком Исаией: «Дом Мой наречется домом молитвы для всех народов. А вы сделали его вертепом разбойников».³⁰

Действительно со двора Израиля слышались возмущенные и негодующие крики:

- Разбой! Святотатство! Он ввел сюда эллинов! Он осквернил святое место сие!

В проеме огромных золотых дверей показалась разъяренная толпа, толкавшая перед собой избитого окровавленного мужчину. Его сбросили с лестницы, и он упал, но снова поднялся, выкрикивая что-то в свое оправдание. Какой-то молодой человек побежал по двору, простирая руки и крича по-гречески:

- Помогите! Помогите нам! Мы, эллины, никогда не входили туда! Его обвиняют несправедливо!

- Это же Лука! – удивился Кефа. – Значит, они бьют Шауля! За мной! На помощь!

И Кефа, а за ним остальные бросились вперед. Но Шауль уже снова был окружен бурлящей толпой, которая быстро увеличивалась. Ибо какие-то мальчишки продолжали кричать:

- Осквернил! Осквернил! Смерть! Смерть ему!

- О! Это провокация! – возмутился Андрей.

- Ну да! – подтвердил Лука. – Они уже устроили одну такую смуту в Эфесе. Там эти же самые люди кричали, что Павел хулил их великую Артемиду.³¹ А здесь – что он ввел в Иудейский двор грека Трофима. Того Трофима, который привез из Эфесской общины денежные пожертвования для ваших вдов. Но его здесь вообще нет. Трофима они просто видели на улице вместе с Павлом. Смотрите! Опять его бьют! Что они делают? Почему закрывают эти огромные двери?

- Чтобы не осквернять святилище зрелищем пролития крови, - мрачно пояснил Андрей. – Не бойся, Лука! Им не дадут убить Шауляя без суда. Иудейскому фанатизму здесь противостоит римское сдерживающее начало. Вон караульные на башнях уже подняли тревогу.

Действительно, высокие четырехугольные башни на углах крепости Антония³² позволяли римлянам держать под надзором всю территорию храма и большую часть города. Во время религиозных праздников, всегда чреватых беспорядками, гарнизон крепости находился в боевой готовности. Вот и сейчас по первому же сигналу тревоги на широкой лестнице, ведущей от крепости в храмовый двор, показались дежурная центурия под руководством самого коменданта Клавдия Лисия.

Зрелище сотни бегущих к ним солдат мгновенно парализовало смутьянов. Они сразу перестали бить Павла, а в следующий момент были умело рассеяны и разделены. Павел, как главное действующее лицо происшедшего беспорядка, был взят под стражу и опутан двумя цепями.

- Кто сей и что он сделал? – громко осведомился комендант Лисий.

- Он уверовал в Иешуа и перестал быть иудеем!

- Отверг Закон нашего Моше!

- Отверг Тору и других учит тому же!

- Смерть ему! Смерть!

- Неправда! Неправда! – кричал Лука, тщетно стараясь пробиться сквозь толпу.

Комендант быстро понял, что ничего вразумительного ему узнать не удастся, и велел солдатам вести арестованного за собой в крепость. Тут только иудеи очнулись и спохватились, что добыча уплывает из их рук. С криками ярости они набросились на солдат, пытаясь отбить пленника. Так что одним солдатам пришлось буквально нести Павла на руках, а другие защищали несущих, образовав вокруг них живой щит.

- Смерть! Смерть ему! – продолжали кричать иудеи.

Я в ужасе закрыл лицо руками. Снова, как двадцать семь лет назад я увидел разбитое окровавленное лицо Учителя и фанатичную толпу плясавшую вокруг: «Распни! Распни Его!»

Внезапно все стихло.

Мы не могли слышать того, что происходило наверху лестницы. Но впоследствии узнали от Луки, что Павел тогда попросил у коменданта позволения говорить к народу. Комендант удивился, что арестованный, которого он принял за египетского мятежника, так хорошо изъясняется по-гречески. Он сразу понял, что перед ним уважаемый образованный гражданин, речь которого может пролить свет на причину возникшего беспорядка.

По знаку Лисия солдаты отпустили Павла и сняли с него цепи. Он поднял руку, привычным ораторским жестом призывая народ к тишине, и начал говорить на чистейшем богослужебном иврите:

- Мужи, братья и отцы! Выслушайте теперь мое оправдание перед вами!

Иудеи почти рефлекторно затихли. Потому что на таком языке обычно читали Тору; на таком языке невозможно было богохульствовать. Голос Павла торжественно звучал над двором:

- Я иудей, родившийся в Тарсе Киликийском, воспитанный там у ног великого раввина Гамалиила, тщательно наставленный в отеческом законе, ревнитель, как и все вы ныне. Я до смерти гнал христиан, бросая в темницы мужчин и женщин. Я и в Дамаск отправился, чтобы тамошних христиан привести в оковах сюда на истязание. Когда же я приближался к Дамаску, около полудня вдруг осенил меня с неба свет, превышавший солнечный.³³

Необычайная тишина воцарилась над Храмом. Многие люди невольно посмотрели на солнце, заходящее за угрюмые башни крепости Антония. Йоханан и Андрей восхищенно схватили меня за руки. Самообладание Павла казалось почти сверхъестественным. В ситуации, когда он был едва спасен от растерзания, избитый и окровавленный, апостол обращался с проповедью к своим ненавидящим братьям, пытаясь приоткрыть их сердца для Христа. При этом начинал с того, что еще относительно недавно сам был таким же. Павел перевел дух, утер ладонью разбитые губы и продолжал:

- Таков был свет, осенивший меня, что я ослеп и пал на землю. И когда лежал, слышал голос, говоривший мне: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?» Я отвечал: «Кто Ты, Господи?» Он сказал мне: «Я Иисус Назорей, Которого ты гонишь». Бывшие же со мною свет видели и пришли в страх, но голоса, Говорившего мне не слышали. Тогда я сказал: «Господи! Что мне делать?» Господь же сказал мне: «Встань и иди в Дамаск, и там тебе сказано будет все, что назначено тебе делать».

И так как я от славы света того лишился зрения, то бывшие со мною привели меня в Дамаск за руку, как слепого. Тамошний предстоятель Анания посетил меня и сказал: «Брат Шауль, прозри!». И я тотчас увидел его. Он объяснил мне, что я призван быть свидетелем Божьим перед всеми людьми. И крестил меня. И отпустил обратно в Иерусалим.

Когда же я возвратился в Иерусалим и молился здесь, в храме, было мне видение. Я снова увидел Его и Он сказал мне: «Поспеши и выйди отсюда, потому что здесь не примут твоего свидетельства обо Мне». Ведь всем же было известно, что я заключал в темницы верующих и бил христиан в синагогах и одобрял убиение мученика Стефана. Потому Он сказал мне: «Иди! Я пошлю тебя далеко к язычникам…»³⁴

До этого слова слушали его, но тут поднялся неистовый крик. Сама мысль о том, что Богу иудеев могут быть дороги язычники, казалась нестерпимой. Снова послышались истерические вопли подстрекателей:

- Истреби от земли такого!

- Не должно ему жить!

Если бы под рукой были камни, его забросали бы тут же. Потому что многие уже срывали с себя верхнюю одежду, как это обычно делается при подготовке к побиению, а другие в бессильном гневе метали в воздух пригоршни пыли.³⁵

Клавдий Лисий, опасаясь нового бунта, поспешно приказал увести Павла в крепость. Верный Лука побежал за своим учителем. А к апостолам подошли встревоженные Петр с Яаковым:

- Вам следует уйти отсюда, иначе возмущение может перекинуться на вас.

- Разве мы что-нибудь нарушили? – удивился Андрей.

- Да, ревнители могут придраться к тому, что мы явились в храм, не очистившись от прикосновения к мертвому телу, - пояснил Яаков.

- Если имеется в виду Матушка Мирьям, то прикосновение к Ней может только освящать и исцелять! – вспыхнул Андрей.

- Кстати, Яаков, ты уже извещен о пропаже тела? – спросил Йоханан.

- Да, Кефа рассказал мне. Но сейчас мы с ним решили, что все апостолы должны собраться у тебя Бене-Регес.³⁶ Не следует им разгуливать по городу, пока сатан смущает братьев. Ступайте! А я подойду позже – может быть, узнаю что-нибудь о Шауле.

Апостолы уходили с храмового двора по юго-западной галерее Ксиста, которая начиналась между зданием Совета и форумом, а потом тянулась вдоль древней стены, названной в честь Соломона. Йоханан с грустью провел рукой по ее растрескавшейся щербатой поверхности и задумчиво изрек:

- Мне кажется, что Матушка была последним звеном, соединявшим нас с ортодоксальными иудеями. Не стала Её, и между нами мгновенно выросла стена.

- Да не просто стена, а вражда! – покачал головой Андрей. – Если бы не римляне, Шауль был бы разорван на части!

- Да, Шауль сам писал в одном из своих писем, что римское право – это удерживающий принцип,³⁷ - кивнул Кефа. – Но этот удерживающий слеп. По крайней мере, у идола Фемиды на глазах повязка. Поэтому я предлагаю немедля помолиться о нашем тринадцатом апостоле. Фома, прикрой нас с галереи!

Старшие апостолы отошли за колонны на овальную площадку пустующего амфитеатра и воздели руки. Я слышал, как они произнесли традиционное: «Господь посреди нас!» и «Где двое или трое…» Но сам не мог участвовать в молитве, потому что уже приближались возбужденные голоса ортодоксов, возвращающихся из храма:

- Надо было сразу его прикончить, а не дожидаться римлян!

- Это наше право – побивать камнями раскольников и за это мы боролись…

- Клянусь, что отныне не стану ни есть, ни пить, доколе не убью его!

- А вон еще ученики этого лже-Мессии. В храм не ходят, молятся прямо на зрелище. Тьфу!

Я похолодел и уже раскрыл, было, рот, чтобы опровергнуть говорящего, но тут же вспомнил, что именно так однажды отрекся Кефа, и смолчал.

Конечно, это искушение! – рассудил я в сердце своём. – Я здесь поставлен не для опровержений, а для того, чтобы предупредить собратьев, если полетят камни. К счастью, эти проходят мимо. Но за ними идут другие… Надо поторопить друзей!

Я подошел к апостолам и невольно улыбнулся:

- Теперь я понимаю, почему вас называют «столпами»³⁸ - вы стоите так же неколебимо, как эти башни.

Все оглянулись на тесную группу башен, названных в честь Гиппика, Фазаеля и Мариаммы³⁹, чьи мраморные основания белели в сумерках, как столпы из слоновой кости, а силуэты надстроек вырисовывались на фоне гаснущего неба сказочными замками.

- Церковь держится на столпах веры, - отвечал Кефа.

- Между прочим, я услышал скверную новость. Некоторые ортодоксы уже дают обет ни есть и не пить, пока не убьют Шауля.

- Пойдемте скорей к братьям!

Мы свернули от стены в проулок между амфитеатром и дворцом Ирода Антипы, а затем двинулись вдоль акведука к дому Йоханана. В это время вечерней прохлады соседи уже сидели под своими смоковницами, пробуя вино и неторопливо беседуя. Вкусно пахло жареной рыбой. Откуда-то доносилась нежная мелодия лиры, и томный женский голос пел любовную песню:

«Мой возлюбленный вошёл в сад мой,

в цветники ароматные,

чтобы пасти в садах и собирать лилии.

Я принадлежу возлюбленному моему,

а возлюбленный мой – мне;

Он пасёт между лилиями…»⁴⁰

Не верилось, что где-то в ночи притаилась смертельная угроза, и воспаленные фанатичной ревностью умы мечтают об убийстве.

В садике у дома уже собрались Лебай, прозванный Тадаем, Леви-Матитьягу, неразлучные друзья Филипп и Бар Талмай, а также ученики и сотрудники апостолов. Среди последних выделялся евангелист Марк, которого я обнял дружески, как равного:

- Не знаю, как бы я проповедовал без написанного тобой благовестия! Ты сделал незаменимый текст – краткий, точный, очень четкий.

- Я всего лишь записал слова моего наставника Кефы, - скромно отвечал Марк. – А вот ты почитай творение Матитьягу! Это раза в три толще моего, но какой насыщенный труд!

- Да, мне многие говорят, что читать это трудно, - вздохнул Матитьягу. – Но ведь я старался для братьев иудеев, которые как раз ценят такие вещи. Это благовестие на их языке, в котором собраны не только рассказы Марка и речи Иешуа из сборника Логий, но и все пророчества о Нем, которые я отыскал в Торе. 28 одних пророчеств! Речения составляют пять больших проповедей в подражание Пятикнижию. И Самого Иешуа я по внушению свыше представил новым Моше. Который так же выходит из Египта, претерпевает искушение в пустыне, произносит с горы Свои заповеди. И, вместе с тем, стремится не отменить Тору, а исполнить ее.

Разговаривая таким образом, апостолы поднимаются в верхнюю горницу, где для них уже приготовлены три застольные кушетки у окна. Женщины и менее почетные гости рассаживаются на скамьях за общими столами, расставленными вдоль стен. В горнице тесно и душно, потому что горит большой золотой семисвечник и множество лампад.

Йоханан и Кефа накрывают центральный стол плащаницей, которая еще являет вполне четкий отпечаток тела Иешуа после распятия. Мы преклоняем колени и почтительно целуем следы Его пронзенных рук и ног. Йоханан занимает свое обычное место напротив груди Учителя. Кефа и Андрей ложатся рядом. Остальные апостолы – на боковых кушетках, оставив только одно почетное место для Яакова, которого все ждут с нетерпением.

До его прихода никто не решается будоражить народ сообщением об исчезновении тела Матушки Мирьям. Разговор между апостолами идет о миссиях и о Шауле:

- Кто-то усиленно распускал про него слухи, будто он учит прозелитов отступничеству от Торы: чтобы они не обрезывали детей и не соблюдали наши традиции.

- Но ведь Собор здесь, в Иерусалиме, ещё восемь лет назад решил, что язычники становятся христианами, не становясь при этом иудеями. Зачем же им Тора и обрезание?

- Это тебе понятно, поскольку ты миссионер. А простые люди здесь думают, что исполнение Торы – такое же необходимое условие спасения, как вера в Иешуа. Они считают Шауля предателем.

Мы с Тадаем вспоминаем Эдессу, где нами был обращен правитель Авгарь, но его преемники погубили первого предстоятеля новорожденной Церкви Аггея. Кефа делится своими планами посещения Египта. Марк, конечно, поедет с ним. Ведь у него есть какие-то родственники в Кирене. Бар-Талмай собирается в Аравию, а Филипп зовет его с собой во Фригию.

- Возьмите и меня с собой! – невольно вмешивается Йоханан. – В проповеди я не новичок. Последнее путешествие мы с Матушкой совершили на Афон.

- Как вас туда занесло? – вытаращился Бар-Талмай.

- А вы не знаете? Лазарь Кипрский, которого Господь наш воскресил из мертвых, давно звал нас в гости, даже прислал корабль. А уже начались осенние штормы, и ветрами нас прибило к северному полуострову Халкидики.

- Там кто-нибудь живет?

- Да, там, у Климентовой пристани было Аполлоново капище и какие-то ученые волхвы занимались разной ахинеей.

- Чем? – не понял Бар-Талмай.

- Афинейскими софизмами,⁴¹ - пояснил Йоханан. - Но Матушка их, конечно, обратила, потому что никто никогда не мог устоять перед Ней. И напоследок предсказала, что благодать Божья пребудет на месте сем всегда. Ах, без Неё мне действительно нечего делать в Иерусалиме!

Он вздохнул и оглянулся с тоской. Я понял, что его жжет апостольский дар, слишком долго созревавший внутри и, наверное, уже перезревший. В это время послышалось приветственное пение и вошел Яаков, брат Господень, с двумя пресвитерами. Он сразу сообщил главные новости:

- Шауля римляне хотели предать бичеванию, но, узнав, что он имеет римское гражданство, сразу зауважали, освободили от оков, и решили передать его на суд Сангедрина.

- Вот уж там его точно растерзают!

- Не обязательно. Там, среди фарисеев, много наших приверженцев, - утешал Яаков.

- Вот как! Это кто же?

- Не хочу разглашать. Это приверженцы тайные. Но они обещали, что не допустят казни. А так же клятвенно заверили меня, что Сангедрин не имеет никакого отношения к исчезновению тела Матушки Мирьям.

Единодушное «ах!» пронеслось по горнице. Простодушный Яаков поспешно прикусил язык, но горница уже полнилась недоуменным шепотом и стенаниями:

- Разве тело исчезло? Кто же посмел? Вот горе-то!

- А мне Руах Га-Кадеш⁴² говорит, что это событие не к горю, а к славе Божьей! - неожиданно заявил местный пророк.

- Да, братья, настало время искушений. Но следует принимать их с терпением, как испытание любви нашей и веры. Поэтому что бы ни сучилось, не будем оставлять традиционного обычая нашей Агапы, - говорит Яаков, проходя к своему почетному месту.

Здесь, в качестве старейшего пресвитера, он благословляет ветхозаветную чашу вина:

- Благословен Ты, Господи Боже наш, создавший плод виноградной лозы…

Затем, пока чаша переходит от уст к устам, преломляет хлеб на две части. И одну откладывает на конец вечери, а вторую, обмакнув в мед, подает Кефе. Это есть знак к началу общей трапезы. Но трапеза Агапы носит почти символический характер. Это форма единения братьев. Поэтому она скоро прерывается общей молитвой о Павле:

В день скорби нашей просим Тебя, Господи, о Шауле!

Руки наши воздеты к Тебе и не опускаются.

Вспомни, Господи, дела его и яви милость…

После моления Яаков выступает с поучительным словом:

- Шауль принес к нам в Йерушалаим вспомоществование для вдов и сирот наших. Ибо он знал, что именно бедных избрал Бог быть богатыми верою. Потому именно бедные являются наследниками Царства. А не богатые, которые притесняют нуждающихся, влекут их в суды и позорят имя христиан. Но за то, что они здесь не оказали милости, суд Божий над ними будет без милости.⁴³ Как и сказано в псалме:

Сокруши мышцу богатому и злому,

так чтобы искать и не найти его богатства.

Ибо богач хвалится похотью души своей,

корыстолюбец ублажает себя.

В надмении своем богач пренебрегает Господом.⁴⁴

Итак, возблагодарим Шауляя за его труды, а богачам нашим скажем: Плачьте и рыдайте, ибо богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро поржавело и ржавчина эта будет свидетельством против вас. Она съест плоть вашу, как огонь. Вот плата, удержанная вами у работников. Она вопиет и вопль этот дойдет до слуха Господа Саваофа.⁴⁵

В то время, когда Церковь еще благословляла бедных, а не богатых, никто не удивился этим словам. Один только Йоханан украдкой вздохнул и зашептал мне:

Конечно, сейчас, когда Шауль оказался в узах, полагалось почить его хвалебным словом. Но хвалить Шауля только за сбор милостыни (тем более – в укор каким-то неназванным богатеям) – это ни с чем уже несообразно. Ибо Шауль прежде всего, гениальный, никем не превзойденный богослов. Ах, Фома, если бы ты знал, сколько раз я мучился постыдным чувством зависти, когда любовался причудливыми узорами его рассуждений. Постыдным было уже то, что любимый Учитель вынужден был призвать тринадцатого апостола, потому что двенадцать избранных не поразили язычников глубиной мысли. А речи Шауля пронзали острее, чем струи раскаленного металла. Их было трудно забыть. Но исчерпать их было еще труднее. Даже Кефа не мог до конца понять их. Что уж говорить об Яакове, который привык общаться с бедными вдовами! Вот и сейчас он оседлал свою любимую социальную тему и, кажется, не скоро ее закончит.

К счастью, в почтительной тишине неожиданно раздается голос пророка:

- Руах Га-Кадеш велит приступать, ибо дорогая гостья приближается к вам!

Голос пророка на собраниях ранней Церкви был не менее авторитетен, чем голос предстоятеля. Поэтому Яаков быстро заканчивает свое выступление знакомыми словами:

- Итак, Господь со всеми вами!

- И со духом твоим, - отвечают ему все.

- Горе сердца!

- Имеем ко Господу.

- Будем благодарить Господа!

- Достойно и праведно!

- Поистине достойно и праведно Тебя хвалить, Тебе воспевать, Тебя благословлять, Тебя славословить и благодарить. Тебе поклоняется весь небесный Иерусалим, Церковь первенцев, написанных на небесах, ради которых Ты послал Сына Твоего.

Яакову подают вторую половину хлеба и он вместе с пресвитерами простирает над ней руку:

- Он же, взяв хлеб, благодарил и сказал: примите, едите, сие есть тело Мое за вас ломимое!

Я чувствую, как Йоханан рядом вздрагивает. Он слишком хорошо помнит ту ночь в Сионской горнице. Бесконечно дорогое лицо Учителя, словно освященное изнутри. Он, Йоханан, семнадцатилетний мальчишка, лежал тогда рядом с ним, положив голову на грудь Иешуа, чтобы уловить не только каждое слово Его, но и каждое биение сердца. Он помнит, как это сердце горестно замерло и вдруг возмутилось при словах: «один из вас предаст Меня». И пока ученики недоумевали, Шимон Кефа, тогда еще тоже молодой и горячий, незаметно толкнул его ногой: «Спроси – кто?»

- Господи! Кто это? – шептал Йоханан на правах мальчишки-любимца.

- Тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам, - тихо отвечал Учитель.

И, обмакнув кусок, подал Йегуде из Криота: «Что делаешь, делай скорее!». И тот быстро вышел в стылую беспросветную ночь. Так что никто из возлежащих не понял, что к чему. И не было ни шума, ни возмущения, ни ссоры. А только это осознание последнего и самого главного часа всей человеческой жизни. Когда была дана новая заповедь и сказаны самые главные в мире слова: «Примите, ядите: сие есть Тело Мое». И другие слова, которые навеки остались в самой глубине под сердцем.

Блюдо с частицами Тела Его идет по кругу, и каждый берет по одной.

Потом освящается вторая чаша:

- Сия чаша есть Новый Завет в Моей крови. Сие творите в Мое воспоминание!

И чаша идет в круговую – от Иакова к Иоанну, Андрею, Фоме, Петру, Филиппу и Варфоломею…

И с каждым глотком все отчетливее становится Его присутствие здесь. И все явственнее слышится Её материнский голос:

- Радуйтесь! – ибо Я с вами во все дни.

Теперь уже многие видят Её духовными очами и радостно восклицают:

- Пресвятая Мирьям, помогай нам! Ей, аминь!

И женщины на скамьях ахают и подхватывают:

- Возрадуемся и возвеселимся!

Ибо дано Тебе облечься

В виссон чистый и светлый –

который есть праведность святых.

Хвалите Господа и Матерь Его!

Аллилуиа!

Так это было согласно церковному преданию. Хотя сам догмат о том, что Пречистая Матерь Божья в третий день после погребения была воскрешена Сыном Своим и взята с телом на небо, был сформулирован уже много позже.