В. Алымов.

Рассказы сына пророческого.

1. Брак в граде Давидовом.

Сегодня она снова коснулась меня. Коснулась, прильнула на мгновение дольше, чем этого требовало случайное столкновение в тесном коридоре, и отскочила, испуганно ахнув, хлестнув меня по щеке обжигающими мокрыми прядями волос.

- Это что – такой дождь? – удивился я.

- Да! Ливень! – отвечала она с каким-то тихим восторгом.

Глаза у неё влажно блестели в полутьме, и дыхание было, как порывы весеннего ветра.

- Не бойся! – сказал я. – Это не надолго.

- А я и не боюсь, - отвечала она отрывистым вызывающим шепотом.

Но тут же робко прижалась к стене, потому что дверь снова открылась. Входила мать с пожилыми служанками, которые несли из сада подушки и корзины с пряжей.

- Сложите всё это к очагу – пусть просохнет! – распорядилась мать, внимательно взглянув на нас.

И хотя мы с Хушимой стояли в разных концах коридорчика, я вдруг почувствовал себя, как пойманный за руку воришка. В последнее время мне вообще казалось, будто все мои желания начертаны у меня на лбу уставным письмом.

Хушима сразу ушла помогать служанкам, а мы с матерью остались в дверях поглядеть на ливень, который падал сплошной гудящей стеной. Но вскоре его упругие струи притихли и разорвались на отдельные сверкающие стрелы.

- Жаль, - молвила мать. – Земля ещё не успела как следует напитаться. Виноградники уже наливаются, а тут эта засуха…

Она искоса взглянула на меня:

- Ты тоже заметил, как налилась Хушима? Словно виноградная лоза на солнце. Только и ждёт, вокруг кого бы обвиться, чтобы отяжелеть. А когда её привезли из Самарии, она была, как сухая веточка, как сломанный черенок. Почти даже не говорила. Только вся сжималась и плакала.

- Да, помню, - отвечал я. – Ведь она пережила весь ужас осады и падения города. Как они с братом и отцом уцелели – вообще не понятно! Еден рассказал мне по секрету, что её мать и сестёр ассирийские солдаты насиловали у них на глазах. Эден пробовал вступиться, но его проткнули пикой и бросили в луже крови умирать. А Хушима его перевязала и выволокла ночью из города через пролом в стене.

- Сама она об этом молчит, хотя в последнее время стала со мной вполне откровенна. Всё-таки мне удалось заменить ей мать, и поэтому я многое знаю. Ты у неё на сердце, Шеар. Она храбрая девочка и могла бы стать тебе верной женой. Если хочешь, я поговорю с отцом о вашем благословении и обручении.

Я с благодарностью взглянул на мать:

- Ты угадала мои мысли. Не даром соседи называют тебя пророчицей!

- Ну, в их устах это просто значит – жена пророка, - пожала плечами мать, и вдруг усмехнулась, - А что ты думаешь? Поживёшь с твоим отцом и действительно научишься угадывать намерения и помышления сердечные.

Свадьбу мы сыграли без лишнего шума, без всех этих богомерзких языческих плясок, которые ввёл нечестивый Ахаз. Даже традиционной свадебной процессии не было. Потому что процессия совершается из дома жениха к дому невесты, а Хушима со своими и так жила в нашем доме на правах беженки. Пришли, также, другие беглецы из оккупированной Самарии. Все они были давними друзьями отца, левитами и священниками, которые не пожелали остаться под властью ассирийских язычников. Говорили о том, что хотя наш царь Ахаз в угоду ассирийцам изменил вере отцов, но в Иерусалиме остаётся главная святыня Израиля – Ковчег Завета, и потому остаётся надежда.

Самую хорошую речь сказал мой тесть – левит Иоах, сын Зимы из племени Гирсонова:

- Израиль не погиб, братья! Погибло только северное царство, колена которого угнаны в плен и заменены языческими переселенцами. Сие есть кара Божия за грехи наши. Ибо наше разделение на северное Израильское и южное Иудейское царства было величайшим грехом. Ведь прежде был единый народ. И ныне мы с вами участвуем в воссоздании этого народа. Впервые за двести лет дочь Израиля становится женой сына Иудеи. Почувствуйте скромное величие этого события! Несомненно, на этой свадьбе свершается воля Божия. И я призываю благословение Его на детей наших, на все их входы и выходы, и желаю им многочадия. Да произойдёт от их чресл новый единый и святой Израиль – народ Божий!

Радостные крики и поздравления оглушили нас, сидящих в саду у входа в свадебный шатёр. И я почувствовал, как маленькая горячая рука Хушимы сжимает мою ладонь. И почувствовал у своих губ её уста, сладостные, как вино. Но главное, что я чувствовал отныне: мы совершаем дело Божие.

Конечно, и Хушима чувствовала это. В ту ночь, когда я снял с неё головное покрывало и брачные одежды, все ожерелья и подвески, и душистые сандалии, глаза её были закрыты, а губы непрерывно шептали.

- Что ты шепчешь, сестра моя, невеста? – спросил я.

- Я молюсь Господу отцов наших, чтобы зачать от тебя новый народ Божий, - отвечала она.

С этими мыслями и познали друг друга в ту ночь. И не было у нас других мыслей на сердце, которое трепетало и билось одно на двоих, словно мы и впрямь стали плотью единой. Под утро нас разбудила мать, пришедшая за покрывалом, которое следовало выставить на всеобщее обозрение. Мы вышли к соседкам и удостоверили их, что брачный союз скреплён печатью крови. Свадебный костёр уже догорал. Отяжелевшие от пиршества мужчины спали во всех углах сада на своих тюфяках и подушках.

Мы с гордостью прошли между ними, держась за руки и с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. Вдруг рука Хушимы испуганно дрогнула в моей. Бесшумные крылья мягко развернулись над нашими головами. Серая тень спланировала между кустов, где что-то пискнуло и тут же смолкло.

- Что это было? – прошептала Хушима, приникая ко мне всем телом.

- Не бойся, возлюбленная моя. Это охим. По ночам он облетает наш сад и собирает свою мышиную дань. Это очень полезная птица. И, наверное – очень старая, потому что я помню его ещё ребёнком. Собственно, это – первое, что я помню. Значит, мне было тогда года три-четыре. А сейчас – двадцать четыре…

- Разве птицы живут по двадцать лет?

- Такие – да. Отец говорит, что он охраняет наш дом. Раньше он жил в дупле над крышей. Пойдём, я покажу тебе!

Мы поднялись на крышу по каменным ступеням внешней лестницы. Здесь всё заросло травой, на которой были разложены для сушки окрашенные пряжи, корзины с плодами и фруктами и зерновая утварь. У западного угла росла древняя смоковница, посаженная по преданию ещё братом Иосафата,¹ от которого происходит наш род. Её густые ветви свешивались над балюстрадой, образуя тенистый шатёр.

- Иди сюда! В детстве это было моё любимое место – самое укромное. Ведь отсюда всё видно, а меня не видел никто. Когда я был совсем маленьким, мне казалось, что это дерево растёт до самого неба. А может быть, оно действительно соединяло землю с небом, как лестница Иакова?² Там, на дне памяти, много такого, о чём нельзя сказать, было это на самом деле или только привиделось…

Когда мы укрылись сенью ветвей и возлегли на мягких снопах льна, Хушима снова прижалась ко мне:

- Что же ты замолчал, возлюбленный? Все твои слова для меня, как сладкая музыка.

Я с нежностью обнял её, поцеловал в горячие уста и продолжал:

- В жаркие летние ночи мы с родителями часто спали здесь, чтобы по утрам нас будили птицы небесные. Но однажды утро было полно необычайной тишины. Я взглянул на дерево и увидел в ветвях дивное существо, которое смотрело на меня пристальным взором. У него были огромные золотые глаза, обведённые тёмными кругами, которые напоминали трагически заломленные брови, и крючковатый типично иудейский нос. И пепельные крылья с золотистым отливом. Я понял, что это – посланец иного мира. И так долго лежал, затаив дыханье, притворяясь спящим, что, кажется, действительно заснул. А может быть, всё это мне приснилось? Ведь детские сны почти не отличаются от яви. Потом я спрашивал у родителей, кто это мог быть.

- Это, наверное, охим,³ - сказала мать – Они летают по ночам, а утром пугают птиц своими восклицаниями: «Охи! Ох!»

- А сколько у него было крыльев? – спросил отец. – Не шесть ли?

- Не знаю, - отвечал я, – крыльями оно закрывало свои ноги.

- А двумя крылами – лицо. И двумя – летало. Я тоже видел таких существ у престола Божия. Их называют серафимами.

Это было в год смерти царя Озии.⁴ Мне было тогда около четырёх, и я совершенно уверился в том, что видел серафима. Но сейчас, по прошествии двадцати лет я уже не так уверен в этом. В детстве я часто приставал к отцу, прося его рассказать о серафимах. Он начинал рассказывать, но каждый раз это было по-иному. А дети любят повторяющиеся сказки:

- Ты же говорил в прошлый раз, что стена святилища вдруг стала невидимой, и ты увидел святое святых: Бога, сидящего на престоле, и ангелов, воспевающих Его. А сейчас говоришь, что был восхищен до третьего неба, и там зрел престол Божий с горними силами!

- Пойми, малыш, что это невозможно передать на человеческом языке, - оправдывался отец. – Как не всегда можно пересказать, например, сон. Можно сказать: я видел дядю Серуха, почившего пять лет назад. А можно: ко мне приходил дух дяди Серуха. И то и другое будет правдой. Всё зависит от того, какие слова ты найдёшь.

Я спрашивал, было ли ему больно, когда серафим подносил к его устам горящий уголь с жертвенника?

Он отвечал:

- Нет. Но я словно заново родился тогда. Родился, чтобы говорить божественные слова. И, может быть, это был не уголь, а некое огненное Слово. Я и сейчас чувствую Его в себе и знаю: это Слово Божие. С тех пор я стал пророчествовать.

Позже я собрал эти самые ранние пророчества отца. Хочешь, почитаю наугад? Вот знаменитая песнь о винограднике, написанная, когда мне было лет пять:

«У Возлюбленного моего был виноградник

на вершине утучнённой горы.

Он обнёс его оградою, и очистил его от камней…»

И ожидал, что он принесёт добрые гроздья,

а он принёс дикие ягоды.

Что же делать теперь с виноградником?

Только разрушить стены его,

ни обрезывать, ни вскапывать его, не поливать…

«Виноградник Господа Саваофа

есть дом Израилев»⁵

Вот большая поэма о семи грехах Иуды. Я смутно помню, как отец сочинял её. Это было при царе Иоафаме.⁶ Все говорили, что новый царь благочестив и за это Бог помог ему победить аммонитян. Но все эти успехи вызвали у иудеев только чувство национальной гордости, беспечности и чванства. Их стремление к собственности приобрело уродливые формы. Именно это и обличал отец, когда писал:

«Горе вам, прибавляющие дом к дому,

присоединяющие поле к полю,

так что бедным не остаётся места…»

«Горе тем, которые с раннего утра ищут сикеры

и до позднего вечера разгорячают себя вином.

И цитра и гусли, тимпан и свирель на пиршествах их…»

«Горе тем, которые зло называют добром и добро злом,

тьму почитают светом и свет тьмою…

которые за подарки оправдывают виновного

и правых лишают законного…»

«За то возгорится гнев Господа на народ Его»⁷

При следующем царе Ахазе⁸ отец обличал уже не столько власть имущих, сколько отступничество, которому привело уклонение от правды Божьей. Воцарение Ахаза я уже хорошо помню. Мне было тогда одиннадцать лет. Впервые я увидел нынешнего царя во время войны с ефремлянами, то есть с твоими земляками, Хушима. В первый же год его правления, они напали на нас и многих увели в плен.

- Они были, конечно, не правы, – встрепенулась Хушима. – Но вспомни, чем всё кончилось! Наш последний пророк Одед встретил наших воинов и стал стыдить: «Как вы можете вести в плен братьев? Господь Бог отцов наших прогневался на них и предал в руки ваши. Но не для того, чтобы вы истребили их. Вы задумали сделать жителей Иерусалима рабами и рабынями своими? Позор вам! Как будто на вас самих нет вины перед Богом! Если не отпустите их тотчас, следующий урок гнева Господня придётся на вас» И победители так смутились, что отпустили всех, да ещё накормили и одарили на дорогу.⁹

- Как ты можешь это помнить? – удивился я. – Ведь тебе тогда было лет пять, не больше!

Наверное, это мне рассказали родители. Но это стало частью моей судьбы. Ведь ты же сам говоришь, что многие ранние воспоминания примышлены уже потом. Но я и сама помню, что наше северное царство было вовсе не такой бессмысленной блудницей, какой многие изображают её. Этот образ, кстати, измыслил наш великий пророк Осия. А сколько до него было у нас великих пророков! Ахия, Адда, Иуй, Илия, Елисей, Амос – какие имена! Какие словеса! И всё это тоже часть меня. Память это вовсе не полка над очагом, где сушатся рыбины воспоминаний. Память это какая-то огромная бродильня, в которой воспоминания постоянно бродят и превращаются в вино. От того прошлое так сладостно. Оно разливается по жилам и ударяет в голову. И бесполезно убеждать себя, что ничего хорошего там не было. Ничтожные царьки, дрязги и страх перед новыми войнами...

- Да, всё это забывается, всё заслоняется главным – бесконечной милостью Божией, которая тогда не сознавалась. А в воспоминаниях, очищенная от суеты, эта милость выступает на первый план. От этого всё в прошлом сверкает, как одежды царя Ахаза в тот день, когда я увидел его впервые.

Хотя вроде бы одет он был в обычный пурпурный аддерет, отороченный золотыми кистями. На голове круглая шапочка, расшитая золотыми нитями. И восседал вовсе не на троне Соломоновом, а в обычных дорожных носилках. Потому что его принесли по дороге к полю белильничьему, где у верхнего пруда начинался водопровод, снабжавший весь Иерусалим. Тогда все очень боялись нового союза израильтян с сирийцами. Полагали, что ваша объединённая армия вот-вот пойдёт на нас, чтобы посадить здесь сирийского принца. Между тем северная стена Соломона совсем обветшала. Речь шла о том, чтобы срочно отремонтировать её, а водопровод замаскировать и пустить под ней подземным ходом. Ну, чтобы город не остался без воды на время осады.

Всё это обсуждалось в кругу дворцовых строителей и прочих придворных чинов, потому что царь Ахаз был ещё очень молод – ему едва исполнилось двадцать лет. У него было тогда смуглое овечье лицо с испуганно торчащими черными глазами. Отец, обнимая меня за плечи, подошёл к нему, как равный (ведь мы сами происходим из царского рода) и сказал:

- Не бойся, государь! Успокойся и только наблюдай явления милости Божией.

Ахаз сразу дал знак всем замолчать и прямо впился в нас своими черными масляными глазами:

- Что говоришь ты, Исаия, сын Амосов? Ведь оба союзных царя могут напасть на нас в любую минуту!

- Не бойся их! – повторил отец. – Они лишь обуглившиеся головешки, которые уже не могут гореть, а только дымят и чадят. Да, они умышляют на тебя зло, говоря: пойдём на Иудею, возмутим её и овладеем ею. Но Господь Бог говорит так: это не состоится и не сбудется! Ни царь сирийский, ни царь израильский не завладеют Иудеей, ибо их собственные дни сочтены.

- Что он говорит? – возмутился кто-то из придворных. – Не верь ему, государь!

- Вы не верите, потому что не удостоверены, - заметил отец, и снова обратился к царю: - Проси себе знамение у Господа!

Ахаз смутился:

- Я не хочу искушать Господа, - пролепетал он.

Отец нахмурился:

- Твой дом достаточно злоупотреблял терпением Божиим и пророков его. Поэтому теперь Господь Сам даст тебе знамение.

Теперь нас окружала уже довольно плотная толпа, и всё внимание было обращено на отца, который оглядывался, словно выбирая подходящий знак. Люди вокруг понимали, что знамение должно быть событием совершенно непредсказуемым. Именно тогда его исполнение будет свидетельствовать о том, что пророк знает и непредсказуемую волю Божию. Ибо одно сбывшееся предсказание удостоверяет в том, что сбудется и другое. Я хорошо помню отца в ту минуту. Помню его характерный взгляд, проникающий сквозь людей, события и времена. Помню, как властно он вытянул руку и указал на какую-то девушку из толпы:

- Се, дева во чреве примет и родит сына, и нарекут имя ему: Еммануил,¹⁰ - провозгласил он. - Младенец будет питаться молоком и мёдом, доколе не научится различать добро и зло. И к тому времени земли, которых ты страшишься, будут оставлены обоими царями их.

Тут все вздохнули с облегчением, потому что срок, в который младенцы достигают понимания, не превышает двух-трёх лет. Однако глаза отца вперились в совершенную уже бесконечность, и он продолжал с явной угрозой:

- Однако Господь наведёт на тебя и на дом твой царя Ассирийского. Даст он знак мухе египетской и пчеле ассирийской, чтобы они прилетели и уселись на наши опустелые долины. И пожрут их, так что станется вам только молоко и дикий мёд. Ибо всё вокруг зарастёт терновником и колючим кустарником. Только козы будут пастись средь него.¹¹

- А девушка? Она родила? – с горящими глазами перебила меня Хушима. – Кем стал её младенец?

- Младенец? Ну да, конечно, он родился и был назван Еммануилом, что значит «С нами Бог». Это имя указывало на божественную помощь против сириян, которые так и не посмели напасть. Наверное, ты знаешь об этом не хуже меня…

- А тебе не кажется, что в словах твоего отца был ещё какой-то другой смысл? Ведь это так странно: дева – и вдруг родит!

- Не путай! Речь шла не о том, что дева родит,¹² а о том, что дева, как и положено, станет матерью. При этом имя рожденного младенца окажется символическим. Ну например: мой младший брат был назван Магер-шелал-хаш-баз. Тоже символическое имя, означающее «Спешит на добычу, торопятся на грабёж» и намекающее на ассирийское разорение. Отец обожал такие символические имена. Думаю, и меня он взял на встречу с царём только потому, что меня зовут Шеар-ясув, что означает «Остаток спасётся». То есть я должен был явиться для царя воплощением того, как мало его поданных спасётся в результате его политики. Впрочем, царей такие вещи мало заботят, и в конце того же года Ахаз поспешил признать себя данником ассирийского царя.

Отец был в страшном негодовании: «Как! Не смотря на предупреждение Божие - добровольно впутаться в сети ассирийцев! Да ведь это можно сравнить только с трагическим разделением державы Давида на Израиль и Иудею!¹³ Но не даром я сына назвал Магер-шелал-хаш-базом! Прежде чем он научится лепетать «отец» и «мать» царь Ассирийский овладеет Израилем и Сирией. А вслед за ними придёт и наш черёд! Ибо Ассирия, как бурная река, поднимется во всех протоках своих, выступит из берегов, пройдёт по Иудее и наводнит её. И раскинет крылья свои во всю ширину земли твоей, Еммануил!»¹⁴

Именно так всё и случилось. Уже в следующем году Ассирийский царь пошёл походом на вас, осадил ваши столицы, Самарию и Дамаск. Самария сдалась сразу. Дамаск держался около года, но, в конце концов, был разрушен. В благодарность за эту «помощь» Ахаз поспешил в стан ассирийцев с богатыми дарами. По существу, он сам опустошил свою казну. Хотя, думаю, для богатств Ассирии это была лишь капля в море. Ахаз был подавлен величием восточной империи. Он вернулся сам не свой и тут же начал всё переделывать на ассирийский лад. Даже священный Соломонов алтарь и знаменитое Медное море во дворе Храма приказал переделать по ассирийским образцам, а рядом поставил изваяния Бэла и других ассирийских богов. Даже Храм он, запер в тщетной надежде понравиться «царю царей». И что ты думаешь: кто-нибудь возмутился? Нет! Даже просвещённые аристократы наперебой стали соревноваться в приверженности ассирийским модам!

Помню, мне было тогда тринадцать лет, и мы были приглашены на пир к одному из царедворцев. Богатые придворные дамы, благоухающие благовониями, конечно, знали, что отец – знаменитый поэт и просили его прочесть что-нибудь новенькое. Он вскочил и начал сочинять прямо на ходу:

«Вот Господь,

Господь Саваоф,

Отнимет у Иерусалима и Иуды посох и трость…

И даст им отроков в начальники…

Притеснители народа моего – дети,

И женщины господствуют над ним…»

Но встанет Господь на суд:

«Вы опустошили виноградник!

Награбленное у бедного – в ваших домах!

Что вы тесните народ Мой?

Что угнетаете бедных?»

И скажет Господь:

«За то, что дочери Сиона надменны,

и ходят, подняв шеи,

обольщая взорами,

и гремят цепочками на ногах,

оголит Господь темя дочерей Сиона,

и обнажит Господь срамоту их»

Скандал был страшный. Дамы завизжали и, гремя цепочками, звеня ожерельями, бросились к выходу. А отец шёл за ними, воздымая руки и громовым голосом восклицая:

«В тот день отнимет Господь красивые цепочки на ногах

и звёздочки, и луночки, серьги и ожерелья…

И будет вместо благовонья зловоние,

и вместо пояса будет верёвка,

а вместо красоты – рабское клеймо…»¹⁵

Больше нас, конечно, не приглашали. Отец стал кем-то вроде изгоя. Его считали немного сумасшедшим. Но его знатное происхождение ограждало его от полицейских мер…

Тут моя Хушима вдруг отодвинулась от меня и задумчиво провела рукой по лицу:

- Что-то я не совсем понимаю тебя, Шеар. Разве это так страшно, что женщины носят модные одежды, браслеты и серьги? Неужели в вашей семье я не смогу даже думать об этом?

- Ты действительно не понимаешь, возлюбленная моя. Луночки и звёздочки, о которых говорил отец, это астральные амулеты – знаки планет, посвящённых языческим божествам: Хамосу, Сину, Нергалу и другим. Самая же гнусная из них – звезда Астарты, богини блуда и раздора. Неужели ты желаешь, чтобы в нашей семье воцарились блуд и раздор?

- Ох, конечно, нет!

- Между тем, всё начинается с малого. Сначала женщины привыкают носить языческие амулеты. Потом – поминать и чтить языческих богов. А потом – и служить им. Но разве тебе не известно, какого рода служение требуется при этом от женщин? Сколько сейчас в Иерусалиме кадеш – «священных блудниц»! Ты этого не видишь, потому что, как всякая благочестивая девушка, сидишь дома и только иногда спускаешься за водой к Силоамскому пруду. А я хожу по городу и на каждом перекрестке вижу этих кадеш.

- И что они делают?

- Одни машут венками, трясут бубнами, приплясывают и поют срамные песни. Другие сидят у входа в свои палатки и оголяют ноги, показывая, что готовы раздвинуть их для каждого.

- Какой ужас! Но разве они не боятся забеременеть и родить?

- Они и рожают, и приносят своих младенцев в жертву Хамосу. Теперь считается, что это – богоугодное дело. Так поступают даже во дворце. Даже в царской семье! Помнишь ли ты на нашей свадьбе молодого человека, который закрывал шарфом нижнюю часть лица? Отец ещё усадил его рядом с собой и твоим отцом.

- Да! Я ещё подумала: наверное, это знатный гость, но он почему-то хочет остаться неузнанным.

- Потому что это царевич Езекия, младший сын Ахаза. А старших сыновей отец его провел через огонь, то есть сжёг на алтаре Хамоса.

- Что ты говоришь!

- Я видел это своими глазами. Мы стояли здесь, на крыше, и смотрели за гробницу царя Давида. А там, в долине сынов Еммоновых дудели трубы, полыхал огонь и огромный пузатый идол двигал медными руками, хватая молодого царевича. А мальчик был живой, весёлый, всеобщий любимец. Как он кричал!

- Прекрати, Шеар! Я прямо вся дрожу.

- Не ты одна. Весь наш народ тогда содрогнулся от омерзения. Ведь со времён Иеффая¹⁶ у нас не было человеческих жертвоприношений. Да, собственно, уже при Аврааме Бог явно отверг человеческие жертвы. Царю Давиду Он пояснил, что «Жертва Богу – дух сокрушенный».¹⁷ И теперь пророки снова стали внедрять это понимание. Всем памятна пламенная речь деревенского прозорливца Михея:

«Можно ли угодить Господу тысячами овнов

или несчетными потоками елея?

Или дам ему первенца моего за преступление мое

И плод чрева моего за грех души моей?

О, человек! Сказано тебе, что добро

И чего требует от тебя Господь:

поступать справедливо,

любить дела милосердия

и смиренно ходить перед Богом твоим».¹⁸

От моего отца тоже ждали чего-то подобного. А он встал во вратах заколоченного царём

Храма и пропел свой первый мессианский гимн:

«Народ, ходящий во тьме,

увидит свет великий;

на живущих в стране тени смертной

свет воссияет…

Ибо младенец родился нам;

Сын дан нам;

Владычество на раменах Его,

И нарекут Ему имя:

Чудный, Советник, Бог крепкий,

Отец вечности, Царь мира»¹⁹

В то время мы, конечно, не могли осознать, о ком проповедует отец. Думали, что вместо одного мальчика Господь пошлёт другого. Ах, поэзия отца такова, что сила его образов подчас превосходит понимание. Да и некогда было особенно углубляться. Потому что на десятом году правления Ахаза войска Салманасара снова осадили вашу Самарию. И на этот раз уже ничто не могло помочь вам.

- Ох! Не напоминай мне об этом! - поспешно воскликнула Хушима, прикрывая мне рот ладонью. – Народ наш уведён в плен. Но, как сказал мой отец, мы с тобой избраны, чтобы зачать другой народ – Божий. Как ты думаешь, зачала я уже?

- Вряд ли, возлюбленная моя. Говорят, это не всегда получается с первого раза.

- Тогда чего же мы ждём? Давай попробуем ещё раз!

- «Запертый сад – сестра моя, невеста, затворённый колодец, запечатанный источник»,²⁰ - процитировал я, намекая на то, что сегодня мы уже достаточно потрудились, взламывая засовы.

- Ах! «Вся внутренность моя взволновалась от слов твоих, - отвечала она влажным шёпотом. – Войди в сад мой, в цветники ароматные! Паси коня своего между лилиями моими!»²¹