В. Алымов.

Серафим.

Пятилетний Саша Маков не ходил с самого рождения. Обычно дедушка Александр, бывший протоиерей, выносил Сашеньку на крыльцо и сажал на пуховик. Мальчик сидел, качаясь, как заведённый, и монотонно твердил: «Боженька, Боженька, дай мне ножки!» Серафим пожалел мальца и дал ему две палки.

- Разве это ножки? – заплакал Сашенька.

- Походи сначала так! – велел Серафим и осенил отрока размашистым крестным знамением. Словно огненным крылом накрыл.

Дедушка поднял Сашеньку и шепнул ему на ухо:

- Ты Серафима-то нашего слушай! Он у нас великий угодник Божий.

Сашенька послушно заковылял по двору.

На следующий день Серафим снова зашёл и отобрал у него одну палку:

- Без неё обойдёшься!

На третий день отобрал и вторую палку. Сашенька всё так же ковылял по двору.

Дедушка Александр весь тот вечер в ногах у Серафима валялся – умалял принять деньги. Никаких денег Серафим не взял. Согласился только прихватить на дорогу пряники да конфеты, чтобы раздать окрестной детворе. Время-то было голодное – послевоенное…

Между тем, молва о чуде с быстротой ветра распространялась по Сорочинску, по соседней Логочёвке и Курманаевке – до самого Бузулука. А шутить с этим тогда не любили. За «разжигание религиозного психоза» в 1946-м запросто можно было схлопотать срок.

Серафиму было Духом открыто, что из Бузулука едут к нему чекисты. Серафим чекистов не боялся (чего бояться истинно-православному?). Беспокоился о другом: успеть бы Вечерню отслужить! Каждый вечер поминал он до полутысячи человек – поименно, горячо и со слезами. Знал, что многие по его молитве избавляются от болезни и лютой смерти, укрепляются духом в тюрьмах и лагерях. Потому не мог ни на день отложить это огненное своё служение.

Но как назло, в самый ответственный момент, ворвалась к нему в закуток хозяйка, Людмила,¹ и с криком «Идут ужо» обхватила старца цепкими, как ухваты, ручищами. Всего-то шестьдесят было тогда Серафиму, но после последнего лагеря слабовато стоял он на ногах и повалился на лавку. А хитрая баба закидала его сверху тряпьём и полила водкой.

Чекисты, тем временем, уже молотили в дверь:

- Открывайте немедленно! Это из Наркомата Госбезопасности!

- Сейчас! Иду! – впопыхах отвечала Людмила. – Сюды, пожалста! Вот он, окаянный – второй день не просыхает. Вы ему скажите, что, ежели за постой не отдаст, сгоню.

Чекисты недовольно крутили носами (уж больно ладаном пахло), наклонялись над лежащим в тряпье старцем, трогали его мокрую бороду и даже рассматривали бутылку:

- Ну что, товарищи? Протокол составлять будем?

- Да ну его! Это пьянчужка. Какой он архиерей!

- А чем пахнет-то?

- Да это я, глупая, ладан жгла – тараканов морила, - объяснила Людмила.

Скоро ушли чекисты (не любят они этого запаха). Владыка скинул тряпьё и поднялся, отплёвываясь, укоризненно ворча:

- Такую Вечерню сорвали! Умыться хоть принеси. Эх! Весь в отраве…

Но уже через день пожаловали новые гости.

- Мальчишка какой-то у калитки топчется! – сообщила Людмила.

- Опять чекист?

- Наоборот – патлатый.

- Пойду, погляжу.

Серафим вышел в палисад и сразу увидел мальчишку лет двадцати, вихрастого, с круглым лицом и косыми глазами.

- Ты кто ж это будешь?

- Иван Снычёв,² - по-красноармейски чётко представился мальчишка. – Келейник владыки Мануила, архиепископа Чкаловского и Бузулукского.³

- Какого-какого? Чкаловского? А… это теперь Оренбург так называется…

- Да вот он и сам идёт. Хочет вас повидать.

Действительно, по краю улицы шёл худощавый человек, тоже лет шестидесяти. Одет он был в сапоги и осеннее пальто, перешитое из военной шинели. Но из-под пальто виднелись полы рясы, а на голове глубоко сидела фиолетовая наградная скуфейка. Главное же, что сразу бросилось в глаза Серафиму – землистая бледность архиерейского лица. Вот по этой-то бледности, которую можно получить только во внутренней тюрьме НКВД, Серафим сразу признал своего человека и, словно по вдохновению, произнёс приветливо:

- Христос посреди нас!

- И есть, и будет, - отозвался Оренбургский владыка. – Удивили вы меня, однако. Христос-то посреди раскольников не ходит.

- Кто мы такие, чтобы Христу указывать, где Ему ходить? – вздохнул Серафим. – Вот ходит Он, например, с этапами по всей Сибири – это я точно знаю. Да и вы, кажется, тоже.

- Я к тому, что вы меня приветствовали, как собрата, - пояснил Мануил. – Хотя вы вроде бы катакомбный епископ и не должны меня признавать.

- Ну, в Кочующем Соборе⁴ я не участвовал, решений его не видел, и исполнять их не обязан. Поэтому считаю за лучшее всё делать по благодати. Велел мне Дух – вот я вас и приветствовал. Чаю хотите?

- Не откажусь, если не шутите.

- Да проходите. Небось, разговор есть, коли пожаловали?

- Помощник мне нужен, - охотно пояснил Оренбургский владыка, проходя в палисад. – А вы, я слышал, чудеса творите.

- По благодати кто ж не сотворит, - скромно улыбнулся Серафим. – Благодать, она сама работает. Людмила! Подай-ка нам чайку. И вроде пряники там оставались?

- Не богато вы живёте, - отметил владыка Мануил, оглядываясь. – Прямо скажу: небогато. Икон даже нет. Переезжайте-ка ко мне в Оренбург. Я вас в хоромах поселю. И лучший храм в городе выделю.

- Спаси Бог! У меня везде храм Отца Небесного.

Оренбургский владыка насупился:

- Всё-таки не признаёте патриаршую Церковь-то?

- А чего там признавать? Генералиссимус вызвал троих из вас на ковёр, а через три дня созвал Собор и одному дал патриарший клобук. Вот это я признаю. Потому что так оно и было. Но благодати генералиссимус дать не мог. Потому что нельзя дать того, чего сам не имеешь.

- Это вы про патриарха Сергия? Да, легитимность его действительно была не очевидна. Но ведь он скончался. И уже в феврале 45-го избран Алексий.⁵

- Таким же образом.

- Ну это вы зря. В январе прошлого года состоялся большой и самый настоящий Поместный Собор. Более двухсот участников. Прибыли главы восьми Поместных Церквей. Из ваших многие присоединились: Афанасий (Сахаров), Гавриил (Абалымов).⁶ Вся Украина присоединилась. Даже униаты.

- А это я слышал: у них пересажали всех епископов – вот они и присоединились.

Но Мануил продолжал, как бы не заметив:

- Представьте только: сейчас открываются в Ленинграде Духовная Семинария и Академия! Открывается церковная типография. Церковь возрождается. И вы, русский патриот, не хотите в этом участвовать?

- Вы чай-то пейте. Я же вам сказал, что всё делаю только по благодати. Вот вы говорите: Церковь возрождается. А самые благодатные архиереи, как сидели, так и сидят. И Христос, конечно, с ними, потому что Он с каждым гонимым. А с вами опять только генералиссимус. Вы открываете семинарии. А им небо открывается, когда они служат в тундре и на островах Соловецких.

- Так вы и на Соловках были?

- А как же! Столбы истины собрались на островах Соловецких. Там видел я книги старцев, которых ваши архиереи гнали и держали в казематах. Сколько мучеников – целый остров святых!

- Неужели сохранилась монастырская библиотека? – живо заинтересовался владыка Мануил.

- Да – огромная! Тысячи томов! – воодушевился Серафим. – Ангелы писали те книги. А мы читали их и плакали. Потому что все, кого власти сгноили в монастырской тюрьме – теперь на небесах, у престола славы.

- Что же это были за книги? – недоверчиво поднял брови Мануил.

- О, разные! Из Константинополя. С Афона. Из самого Иерусалима… Нестор Летописец. Кирилл и Мефодий. Сам Максим Грек.

- Читаете по-гречески-то? – с тонкой улыбкой переспросил Мануил.

- По вдохновению от Духа Святого, - скромно отвечал Серафим. – Это как благодать накатит. Что уж говорить. Встречались там и совсем таинственные книги, которые благоухали и елей источали, когда я касался их. Потом долго горели пальцы невещественным огнём. От иных же книг исходило как бы ангельское пение, слагаемое на небесах…

- Простите, я не сразу понял, что вы пересказываете видение. И давно это у вас?

- Что?

- Ну, видения. Когда они начались?

- А в 38-м, тоже в лагере.

- Это бывает от голода.

- Нет, от голода бутерброды с котлетами снятся. А ко мне святой Иосиф приходил с Богородицей. И на руках у него Богомладенец – весь такой светлый-светлый, и голенький...

Владыка Мануил так резко отодвинул чашку, что она звякнула:

- Мне говорили, что вы юродствуете. Притворяясь пьяным, подходили к церковной ограде и кривлялись. А потом вынули из-под полы какую-то куклу и бросили за ограду. И кукла якобы закричала: «Ува-ува» или «увы-увы», «ма-ма» и тому подобное. Это что?

- Это когда у них попадья аборт сделала, а поп запил. Вот мне Дух и повелел их обличить.

- Та-ак… - протянул Оренбургский владыка. – Фамилию вашу не напомните?

- Зачем вам моя фамилия? – удивился Серафим.

- Я, знаете ли, решил составить словарь всех православных епископов своего времени. Ну, для потомков, что ли. Вас там пока нет.

- Поздеев – моя фамилия. В миру – Михаил Александрович.

- Родились когда?

- В 1885 году, в Подмосковье.

- И когда приняли постриг?

- В 1919-м, в Арзамасе.

- Потом были кем?

- Настоятелем Каширского монастыря.

- А хиротонисал вас кто?

- Сам святейший.

- Что, сам патриарх Тихон? Но все его хиротонии известны и вас там нет…

- Он же тайно меня поставил, за несколько дней до кончины. Назначил викарием Смоленской епархии, но по пути в Смоленск меня арестовали. Потому что за нами следили всё время.

- Но свидетели-то хиротонии были?

- В том-то и дело, что были. Но сгинули все в лагерях, и теперь уже нет никого.

- Как же мне вас проверить? – задумался Оренбургский владыка. – Не скажите ли догмат Халкидонского Собора?⁷

- Какого Собора? Халкидонского? У меня Кочующий-то в голове не удержался. Да и конспектов в лагерях не листал – не до того было.

- Ну, хоть примерно, своими словами.

Серафим взглянул в оконце завешанное золотыми осенними листьями и улыбнулся:

- Вот моя икона. Всё плотское, человеческое, а шире – всё земное (ведь плоть Христа – от Адама, Адам же – из праха земного), всё пронизано Божественным, благодатным и вечным. Оттого, когда накатывает благодать – видишь только свет бесконечный. И свет во тьме светит, но тьма не смешивается со светом. Однако и раздельно они не существуют, потому что свет пронзает тьму и преображает.

Владыка Мануил подивился мудрости ответа, но всё же заметил:

- У вас православие очень народное, совсем даже не похожее на греческое.

- Так ведь не в Греции живём.

- На мой взгляд, вы гениальный харизматик. Но епископом я вас признать не могу.

- Что же, по-вашему, я всё наврал?

- Ну, зачем же так грубо? Вам могло быть видение, - с едва заметной усмешкой произнёс Мануил. – Дух накатил, а вы и подумали, что это – хиротония.

- А что, при ваших хиротониях Дух не накатывает? – простодушно поинтересовался Серафим.

Владыка Мануил не нашёлся, что ответить и промолчал. Пожевал бескровными губами и упрямо повторил:

- Нужны живые свидетели. Благодать – это ещё не всё. Церковь есть иерархия, организация. Если каждый будет сам себя объявлять епископом, иерархия рухнет.

- Да, проблемка у вас… - искренне посочувствовал Серафим.

- Так что спасибо вам за приём, за чай…

- Да я провожу вас, - охотно предложил Серафим, мелко крестя гостей на дорогу.

- Ваня, посох мой где? – негромко позвал Мануил. – Ваня… что это с тобой?

- А что, владыка?

- Глаза-то не косят! – Оренбургский владыка поражённо обернулся на Серафима: - Опять чудеса у тебя?

- Я тут не причём! – пожал плечами старец. – Если по благодати, то не от меня…

Мануил некоторое время шёл молча. Потом остановился и снова оглянулся:

- Ну вот что. Благословляю вас священнодействовать и совершать требы по всей округе до самого Оренбурга. Да вы, я слышал, за требы и денег-то не берёте – только продукты.

- Так ведь это же нам сказано: «даром получили, даром давайте»!⁸

- Нет, так нельзя. Пусть келейница ваша, Людмила, раз в месяц приезжает в Оренбург, в епархиальное управление, и получает там для вас жалование.

Обратно Серафим возвращался, как на крыльях. Разрешение служить от официального советского архиерея означало, что никакие чекисты ему больше не страшны. Теперь всё будет не только благодатно, но и вполне законно! Слава в вышних Богу и на земли мир…

Не удержался и воспел в полголоса:

- Благослови, душе моя, Господа, благословен еси, Господи!⁹

Октябрьский ветер подхватил псалом и взметнул ввысь тонкие свечи подожжённых осенью берёз. Гулко откликнулись рощи и чащи, пронзительно – журавли, улетающие в дальние страны. Начиналась вселенская литургия неба и земли. У родного плетня брызнул невещественный свет, и калитка сама распахнулась навстречу, словно показывая, что Серафим проскользнул в какую-то невозможно узкую щель.

Он стал единственным епископом катакомбной Тихоновской Церкви, который, не изменяя себе, был полуофициально признан в новой Сталинской Патриархии. Но впоследствии от него пошла Серафимо-Геннадиевская ветвь катакомбников, и это помешало его канонизации. Да что с того? Разве мало в России неканонизированных святых!