В. Алымов

Страшный Суд.

- Это ты, что ли, шинщик?

- Ну, я.

- А чего у вас закрыто?

- Да сменщика жду, - нехотя отвечаю я. - Пришёл его сменить, а он, наверное, в «Автодоме», в сортире застрял.

Водитель спрыгивает из кабины своей белоснежной «Скании», сплёвывает на асфальт и тоскливо оглядывается:

- А где тут ещё шиномонтаж?

- Только на углу Софийской и Южного шоссе. Но там всегда очередь. Подожди немного.

- Долго?

- Да нет, наверное, - отделываюсь я традиционной русской идиомой.

Потому что и в самом деле не уверен, что Сашка придёт. Но и упускать «Сканию» тоже не хочется. Ведь одна такая десятиколёсная фура может окупить весь день работы.

Водила вынимает пачку чёрного «Петра» и знаком предлагает мне. Отрицательно мотаю головой и пытаюсь отойти подальше, потому что нутром чувствую: что-то его разбирает. Не дай Боже, сейчас начнётся очередной рассказ. И точно:

- Слышь, еду сейчас по Киевскому…

Они всегда что-нибудь рассказывают. Обычно про то, что творится на шоссе. Какая там пробка из-за ДТП, и кто кому въехал в «зад» или в «бочину». Но в этот раз что-то другое:

- Еду, значит, по Киевскому. А у Верево девка одна голосует, мол, подвези. Ну, я посадил её в кабину. Думаю: подкину до Питера. А эта соплячка уже подол задирает, и всякое там показывает. Я её, сучку, враз вышвырнул и говорю: Если б ты была моя дочка, я б тебя ремнём…

Когда есть работа, я обычно слушаю молча и только поддакиваю. Но сейчас отвлечься не на что и надо что-то отвечать. Говорю первое, что приходит в голову:

- Вы же сами голосовали за рыночные реформы. Вот она и торгует, чем может.

Водила даже задыхается от возмущения:

- Я? Голосовал? Да когда?

- Три раза подряд: в 1991-м, в 1996-м и в 2000-м.

- Тут только он понимает, что говорить со мной не о чем, и, безнадежно махнув рукой, залезает в свою белоснежную «Сканию».

Зря я, конечно, его обидел. Ведь знаю же, что в русской ментальности нет понятия ответственности за свои поступки. И никому здесь в голову не приходит связывать процесс опускания бумажек в дырочку с тем, что их дочери начинают торговать своими дырочками. По привычке надеются на негласный сговор с властями: «Проголосуем, как надо, только нас не трогайте!» На Страшном Суде все эти люди искренне скажут, что ни в чём не виноваты. И, поскольку идиотам и детям грех вменён быть не может, не исключено, что они будут оправданы. Да, собственно, на это мы все и надеемся, поэтому совсем не торопимся умнеть в западном смысле этого слова.

Проводив взглядом упущенную фуру, присаживаюсь на скамью у запертой двери. Но очень скоро рядом со скрипом тормозит грязно-рыжий армейский УАЗик. Водитель в пятнистом камуфляже смотрит подозрительно:

- Работаешь?

- Нет. Сменщика жду.

Он выпускает в меня трескучую очередь двенадцатистопного мата, похожего на строку Гомера и, злобно выстрелив из глушителя, отъезжает прочь.

Следующим появляется чёрный бандитский «Мерс» с «крутым» номером «а 666 кн»:

- Балансировку сделаешь? – вопрошает капризно-пьяный голос из-за тонированного стекла.

- Не могу. Закрыто.

Ну, кажется, больше никого! Вынимаю из портфеля заветный белый томик «Избранных проповедей Мейстера Экхарта» с параллельными текстами на средневерхненемецком и затейливо стилизованными переводами Гучинской. Но не успеваю даже вчитаться в «Книгу божественного утешения», как напротив бесшумно останавливается изумрудный Ford Mondeo. На этот раз водитель даже ничего не спрашивает, а только приоткрывает окно, может быть, ожидая, что я подбегу с «чего извольте?» У него мёртвое ко всему равнодушное лицо «состоявшегося» человека. Но я не собираюсь отрываться от Экхарта ради подобного мутанта-мертвяка, и он исчезает так же бесшумно, как появился.

Но всё-таки четыре пропущенные машины это уже – ЧП. Приходится вынимать мобильник, звонить в контору и докладывать о ситуации. Ответ вполне ожидаем:

- Блин! Опять этот Сашка нажрался ночью! Небось, дрыхнет где-нибудь в кустах у платформы. Пойди, поищи его там! Главное, чтобы он ключ не потерял.

Шиномонтаж наш находится в пандусе Сортировочного моста – там, где железнодорожная ветка и прилегающие к ней пустыри образуют техногенную границу двух окраинных питерских районов, Купчина и Обухова. Место спокойное. Пустыри между дорогой и платформой и дальше, вдоль линии, пышно заросли кустами бузины, ивняка и всяческими сорняками. Летом здесь хорошо, как в запущенном парке, и я с удовольствием вхожу в лабиринт узких тропинок, петляющих меж высоких, в человеческий рост, стеблей бурьяна. На берегу придорожной канавы замечаю первое скрюченное тело. Но это не Саша. Это кто-то другой перебрал. Перепрыгиваю через канаву, миную заросли камыша и каких-то болотных лилий, подозрительно похожих на асфоделы. Под ногами хлюпает и чавкает. Не промочить бы! Впрочем, уже промочил. А вот здесь посуше. Под кустом бузины, целый шалаш, в котором ночуют бомжи.

Чем дальше я иду, тем больше попадается подобных шалашей. И, наконец, открывается целое поле с редкими купами кустов, под каждым из которых расстелены старые пальто, а сверху наброшены покрывала. И всюду – пластиковые бутылки, картонные коробки или чахлые тряпичные узлы. Люди, сидящие и лежащие здесь, спят после прохладной ночи или просто сидят, тупо глядя перед собой. Это жертвы реформы, вытолкнутые ею из своих квартир и цивилизованной городской инфраструктуры. Свалявшиеся патлы, немытые лица, потухшие глаза.

Никто даже не смотрит на меня, потому что я из другого параллельного мира, не пересекающегося с этим кочующим Освенцимом. Впрочем, это не концлагерь. Бомжи соединяются в стойбища добровольно. Официально «права человека» не нарушены и правозащитники молчат. Либералы-западники даже одобрительно кивают. То, что рынок сам выбраковывает и уничтожает «непригодных», это одна из его «полезных» функций. Только рынок, а не общество, не мораль, не Бог вправе теперь решать, кто пригоден к жизни, а кто нет. Тот, кто сохранил свою веру и традиционные ценности, очевидно не пригоден. Нужен тот, кто может приспособиться и нажиться. Лучший образец – тот бледно-зелёный мертвяк в изумрудном «Форде».

И я бреду мимо, как зачарованный Орфей в царстве Аида, уже позабыв о Сашке. Подсознательно ищу среди этих бывших людей самого себя лет этак через десять. И, как ни странно, нахожу. Вот он сидит в тени куста на старом матрасе, в очках подвязанных верёвкой, с лохматой, как у Карла Маркса бородой и перебирает обгоревшие листы какой-то разорванной книги с церковнославянскими буквами. На меня он обращает не больше внимания, чем Диоген, на Александра Македонского. И зря. Надо сказать, что по первому своему образованию я – товаровед букинистической литературы и потому сразу заинтересовываюсь его раритетом:

- Это у вас что – богослужебный «Апостол»?

- Нет, - снисходительно поясняет Диоген. – Ведь в богослужебном «Апостоле» нет Апокалипсиса. А тут он есть. Это отрывки из старой Библии. Немножко из Павла, немножко от Матфея. А вот из Ветхого Завета уже ничего не осталось – всё ушло на растопку.

- Библия не топливо, топить можно и ассигнациями! – осуждающе качаю головой я.

- Вначале я тоже так думал, но после пары холодных ночей передумал. В общем, целиком остался только Апокалипсис. Жалко, что не сохранили книги Бытия. Знаете ли, в прошлой жизни я намеревался прокомментировать первую и последнюю книгу Библии. Так сказать, «альфу» и «омегу», начало и конец. Даже преимущественно конец, потому что времена нынче последние, а никто ничего не понимает.

Я невольно улыбаюсь, присаживаясь рядом:

- Ну, о том, что «времена нынче последние» говорили во все времена.

- Потому что Суд происходит во все времена.

- Не Суд, а ожидание Суда, – поправляю я. – Перед 1000-м годом в ожидании «конца света» крестьяне даже не засевали поля, а рыцари уходили в монастыри. Последний раз Второе пришествие и Страшный Суд массово ожидали адвентисты, кажется, в 1844 году.

Диоген взглядывает на меня с проблеском интереса:

- Преподавали научный атеизм или что?

- Церковную историю.

- А помните парадокс канцлера Филиппа из «Зерцала мирян»?¹

- Это как он явился знакомому епископу и сообщил, что умер и сразу попал на Суд, о котором всю жизнь учил, что он совершится только в конце времён? Думаю, тут просто спутаны два разных Суда, о которых учит Православное исповедание. Причём, общий Суд мыслится как раз менее «страшным», чем частный.

- А между этими двумя Судами католическое чистилище, - ехидно кривится Диоген. – Но Филипп говорит, что в момент его кончины совершился единственный и подлинный Страшный Суд – причём не над ним одним, а над всем множеством умерших грешников.

- Вы-то откуда всё это знаете? – удивляюсь я.

- Бомжами не рождаются, - пожимает плечами Диоген. – Однако вы не зря напомнили мне того канцлера Филиппа. Вы тоже думаете, что Суд совершится в самом конце истории, так что до него ещё далеко. Но Суд не есть часть истории. Как конец или начало времени не есть часть времени. Помните Василия Великого?

- Конечно: «Как начало пути еще не путь, и начало дома еще не дом, так и начало времени еще не время, и даже не самомалейшая часть времени. Если же какой-нибудь любитель споров скажет, что начало времени есть время, то пусть знает, что сим разделит начало на части, а части сии суть: начало середина и конец. Но придумывать начало для начала весьма смешно…»²

- То же самое можно сказать и о конце. Если арифметический ряд устремлён к нулю, он содержит в себе знак нуля. Точно также и конец времени не придёт в будущем, ибо он уже содержится в каждом мгновении времени. Апокалипсис начнётся не завтра – он начинается сегодня. А если в настоящем мы не видим Апокалипсиса, мы не увидим его ни в каком будущем. Но Суд Божий постоянно идёт над отдельными людьми и целыми народами. И ныне – черёд России. Как сказано: «Иди и смотри!»³

Оглядываюсь с невольной оторопью. Люди вокруг меня действительно имеют вид осужденных. И, в сущности, они осуждены на смерть в пустыне большого города – без крова, без еды, без медицинской помощи. Большинство из них – даже без документов, то есть юридически они просто не существуют. А осуждены они только за то, что проиграли в рыночной борьбе за существование, правила которой меняются почти ежегодно. Попробуй, уследи! Ещё вчера квартиры отнимали фирмы-однодневки под офисы. Сегодня – уже солидные строительные фирмы выселяют целые дома под коммерческую застройку. Но эти земные кары есть, без сомнения, отражение некой небесной кары за бездумный выбор и равнодушие к собственной судьбе. И, понимая всё это, я делаю последнюю попытку примирить непримиримое:

- Думаю, правильнее было бы сказать, что здесь очередная антиномия, свойственная «имманентности трансцендентного». Суд бесконечно далёк и бесконечно близок (уже идёт). Эра Суда (и «последние времена») началась с приходом Христа, но завершится Его Вторым пришествием во славе. Как это и сказано в конце девятнадцатой главы Апокалипсиса.

- Но потом-то следует ещё знаменитая двадцатая глава, символическое тысячелетие, в которое укладывается вся история Церкви! Неужели вы не поняли, что Второе пришествие может быть и евхаристическим? Ведь в таинстве Евхаристии мы приобщаемся ко Христу воскресшему, прославленному и преображённому – пришедшему для Суда и Преображения мира!

Я снова оглядываюсь на осуждённых, тупо ожидающих смерти на пустыре.

- Суд я уже вижу, но преображение – нет.

Диоген с досадой хмыкает:

- Белой ночью оно проступает яснее. Белая ночь и есть икона преображения. Только холодно очень. Даже у костров не согреться. Величайший грех демократии состоит в том, что она превращает божественную жизнь в изнурительную борьбу за существование. Поэтому в людях совершается, скорее, анти-преображение: все человеческие отношения заменяются на рыночные…

- Согласен с вами, но всё-таки демократии нет в списке семи смертных грехов, - безнадежно возражаю я.

- Потому что она заключает в себе все семь: и гордость, и уж конечно сребролюбие, и блуд, и гнев, и чревоугодие, а главное зависть и уныние, которые всегда идут рука об руку. Демократия, можно сказать, паразитирует на этих главных грехах, и без них была бы невозможна. Вы что телевизор не смотрите?

- Не смотрю.

- Самое же скверное, что демократия отрицает и разделяет. Отрицает вечные ценности и разделяет людей на конкурирующие атомы. А так как всё в мире взаимосвязано, то вследствие ухудшения человеческих отношений и мир становится хуже.

- Я слышал об этом, только в более учёной формулировке: биосфера зависит от ноосферы.

- Раньше это именовали «всеединством». Ещё раньше, в послании к Колосянам апостол Павел употреблял греческое слово «плерома», означающее всю полноту бытия.⁴ Но суть в том, что мы все участвуем в бытии друг друга и либо помогаем друг другу, либо топим и соблазняем.

- Да, помню: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».⁵

- Так вот на Страшном Суде нас будут спрашивать исключительно об этом, согласно главному тексту от того же Матфея. Не о политических убеждениях или догматах, а о том, что мы сделали для ближнего, пусть даже маловера, одного из «малых сих».

Диоген листает обгоревшие разорванные страницы и с выражением читает:

- «Тогда речет и сущим о шую: идите от мене, проклятии, во огнь вечный, уготованный Диаволу и аггелом его; взалкал бо, и не дасте ми ясти, восжаждал, и не напоисте мене; странен вех, и не введосте мене…»

- Да помню, помню: «Тогда они скажут Ему в ответ: «Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жадущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?» Тогда скажет им в ответ: «Истинно говорю вам: так как вы не сделали это одному из сих меньших, то не сделали Мне».⁶

- Помните, - усмехается Диоген. – А смысл понимаете?

- Ну, смысл в том, что Сын Человеческий таинственно присутствует в каждом человеческом существе…

- Вот именно! Он не на небесах живёт, а в нас, «меньших», но причастных Ему через таинство Евхаристии. Вот почему: «как вы не сделали это одному из сих меньших, то не сделали Мне». Христос в каждом из нас! И это должно придавать нашим отношениям особенную ценность и совершенно новый смысл. Мы должны каждое мгновение существования соотносить с Богом, ибо Суд имеет место в каждое мгновение. А вместо этого мы стали сейчас в лучшем случае товаром. Те же, кто не умеет продавать себя (проституировать) стали просто мусором.

- Потому апостол и говорит: «Мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый…»⁷

- Не шутите такими вещами, - хмурится Диоген.

- Я не шучу. Вы и есть носители Духа, поскольку несёте Крест. Вот – возьмите.

- Только не говорите потом, что я развёл вас на деньги!

- Разумеется. Хотите, я принесу вам завтра книгу Бытия, правда – в переводе международного библейского общества?

- Не люблю я этих международных обществ. Принесите лучше батон, сгущёнку и дешёвых папирос.

- Хорошо. До свидания.

Обратно спешу, почти не разбирая дороги. Главное, с чем приходится согласиться: Суд происходит в каждое мгновение существования. Значит, не отвертеться, не оправдаться тем, что мы когда-то там поступили, как идиоты, но это к нам больше не относится! И перед этими бомжами мы ни в чём не виноваты. Увы! Наша привычная безответственность, конечно, защищает нас от укоров совести, но отнюдь не спасает. Вся наша теория спасения с помощью незнания рушится одной только притчей про мытаря и фарисея. Ведь именно молчание онемевшей совести делает фарисея недоступным для Бога!

И, прыгая через болотные кочки, подвожу печальный итог:

Значит и я просто неверно понимаю совесть: не как окно, позволяющее увидеть общую истину, а как защитное покрывало субъективности, позволяющее спрятаться от действительности и со смаком читать того же Экхарта. Но если бы наше оправдание незнанием реально работало, то оправдан был бы даже Иуда. Всё дело в том, что мы не просто не знаем, но не хотим знать! Только какие же мы христиане после этого? Христиане должны хотя бы испытывать чувство вины. Уж я не говорю: исполнять хотя бы главные заповеди Христа, осуществлять в своей жизни хоть какое-то практическое христианство. А нам честнее и точнее называть себя просто верующими…

Вот и мой шиномонтаж. Дверь уже открыта. На лавочке, покачиваясь, сидит Сашка. Он похож на бурдюк, переполненный пивом, центр тяжести которого блуждает неизвестно где. Таращится, протяжно рыгает и встречает меня обиженными упрёками:

- Ну где ты был? Я жду, жду…

- Тебя искал. Там на пустыре.

- Да ты что! Там же одни нелюди. А я человек! – и он, пьяно икая, бьёт себя в грудь.

- Тоже мне «Ecce homo»,⁸ - вздыхаю я. – Учти, что о тебе уже доложено в контору.

- Ну, ты и Иуда! – изумлённо таращится Сашка.

- Не больше, чем все остальные, - печально думаю я.