В. Алымов.

Тёмный колодец.

Самым загадочным человеком на даче был Борода. Так звали его за глаза не только ребята, но и взрослые. А родители (сам слышал) шептались, недоумённо поднимая брови:

- Ну просто вылитый Лев Толстой!

- Правда. Даже рубаху носит навыпуск.

- И босиком…

Мне было тогда лет шесть и я ещё понятия не имел о Льве Толстом. Но Борода меня одновременно притягивал и отпугивал. К нам, дачникам, он был строг, ибо обладал не только завидной внешностью, но и заповедным царством, которое ревниво оберегал от «горожан». Что ж из того, что царство это называлось просто «сад». Запретный плод сладок, и я просто нутром чуял, что эти двенадцать соток, окружённые прочным забором – самое блаженное место на земле.

Прокравшись сквозь колючий малинник и прильнув глазом к потаённой заборной щели, можно было увидеть пышно плодоносящие грядки, развесистые яблони и какие-то диковинные цветы. Но самым загадочным предметом в углу сада был маленький островерхий домик, в котором могли жить только гномы. А над ним пряталась в ветвях огромная удочка неведомого великана.

- Это просто колодец и журавель над ним, - объяснила мне Тамарка.

- А зачем?

- Какой же ты глупый, Витька! – удивлялась она.

- Ну, скажи, Тома! Ну, скажи! – умолял я.

(Тамарка была для меня совсем большой девочкой – лет, наверное, тринадцати. Меня поражал цвет её вьющихся волос – рыжеватый, с золотистыми отблесками. Как многие рыжие, она не могла загореть и выделялась среди местных ребят почти городской белизной. Кажется, это было единственным, что нас сближало).

- Журавель – чтобы воду черпать, - снисходительно поучала Тамарка. – Летом Борода поливает свой сад. А зимой выйдет в одних трусах, вынет заледенелое ведро, да и выльет на себя. И как крикнет на всю округу: «Хук! Благода-ать!»

- Ты правду говоришь, Тома? Не врёшь? – шептал я, обмирая от ужаса.

- Да спроси любого! Тут зимой посреди сада, где он обливается, просто каток. А он ходит по нему босиком и черпает.

- Зачем же?

- Закаляется, значит. Чтобы не болеть.

- И не болеет?

- Да нет же! Ведь вода колодезная из-под земли. Она живая – летом холодная, а зимой тёплая. Это совсем не то, что вы, дачники, из колонки на Объездной улице носите.

- И ты пробовала?

- А как же! Мне-то он разрешает черпать по-соседски.

- Тома, а можно и я как-нибудь с тобой схожу?

- Ну, зачем ты просишь, Витька! Разве не знаешь, что нельзя? – сердилась она.

Это магическое «нельзя» делало запретный сад ещё более привлекательным. Я не уставал мечтать о том, что однажды проникну за забор, пройду по таинственным дорожкам между высоких цветов, и в самом дальнем углу, зачерпну живой воды из волшебного колодца. Дети знают, что если очень сильно хотеть чего-нибудь, то это непременно исполнится. Сейчас уже не помню, что случилось с Бородой и куда он уехал. Помню только, что бегал с сачком за какой-то бабочкой, когда подошла Тамарка с ведром и, воровато оглянувшись, шепнула:

- Ну, пойдём сейчас! Только никому не говори!

И, проведя меня к калитке, бесшумно отодвинула щеколду. Я быстро проскочил внутрь, чувствуя себя героем и преступником одновременно. Всё было так, как в самых дерзких моих мечтах перед сном. Мы шли по таинственным дорожкам меж высоких цветов, и каждый шаг приближал нас к таящемуся в углу колодцу. Теперь я видел, что маленький домик стоит на шершавом каменном кольце, и к нему ведут замшелые деревянные ступеньки.

Тамарка привычно распахнула дверцу и показала мне маленькое островерхое помещение, в котором блестело серебристое ведро. Оно стояло на деревянной крышке, которую Тамарка тоже откинула. И на меня сразу дохнуло чем-то прохладным, влажным и гулким. Словно это открылась дверь в иное измерение бытия.

Тамарка схватила ведро и, цепко перебирая верёвку, стала спускать его вниз. Кончик огромной удочки наклонился и почти коснулся открытой дверцы. Я с замиранием сердца смотрел, как она, нагнувшись над темнотой, манипулирует в ней своими маленькими, но сильными руками. Как поднимается подол её платья, оголяя белоснежные ляжки. Потом подол опускался, а удочка наоборот взмывала вверх под действием противовеса. И, наконец, в тёмном проёме показывалось сверкающее ведро, до краёв наполненное живительной влагой. Оно мерно покачивалось и плескалось. И, даже встав на край колодца, плеснуло в последний раз, окатив Тамарке пыльные босые ноги. Девчонка охнула и отпрыгнула, но тут же победоносно оглянулась на меня:

- Вот! Можешь попробовать.

Поражённый такой неожиданной щедростью, я поднялся на ступеньки, встал на цыпочки и благоговейно приложился губами к серебристому краю. Вода была такой ледяной, что у меня сразу же заломило зубы. Но одновременно я почувствовал, как по всему телу разливается необычайная бодрая свежесть.

- Ой, Тома! Классно как! Это подземная вода?

- Ну конечно. Можешь заглянуть, - разрешила Тамарка, переливая серебристое ведро в своё – эмалированное.

Я тоже лёг животом на край колодца и свесил голову в тёмную, гулко ахающую глубину. Там, далеко внизу, мерцало и качалось прозрачно-чёрное зеркало. Туда со звоном падали сверкающие капли, и каждая порождала причудливое эхо. Это был космос, который манил и притягивал с необычайной властной силой.

- Осторожно! Упадёшь! – вскричала Тамарка, хватая меня за трусы и оттаскивая от бездны.

С тех самых пор всё изменилось вокруг. Я ни на минуту не мог забыть, что рядом с обыденной дачной маетой, буквально в двух шагах от запретного забора, таится тёмная ахающая глубина, ведущая в иной, влажный и загадочный мир.

Ребёнок с лёгкостью живёт в обоих мирах, но с возрастом это умение теряется. Я кончил школу, пошёл в армию, и там, будучи уже «стариком», вступил в кружок таких же, как я, стихийных романтиков. По странной случайности общество наше называлось «Dunkel Brunnen», то есть «Тёмный колодец». Но название это придумал не я, а наш лидер Терешин. Он открыл мне Гёльдерлина, Новалиса, Канта и прочую неметчину. А друг Петрович – книги Александра Меня и Библию. Но на дембель мы вышли позже их всех, потому что кончали офицерские курсы с «дюже гарным» украинским парубком Федько. Помню, что мы не сразу вернулись в город, а высадились на несколько остановок раньше, чтобы отпраздновать «зарю свободы» в знакомом лесу у Щучьего озера.

Всё было, как положено – то есть костёр, чемодан бутылок и разговоры о бабах (Федько просто не умел говорить ни о чём другом; он женился в тот же месяц). Наутро, возвращаясь из леса с изрядной головной болью, я заглянул в знакомый двор своего детства. Какой он вдруг оказался маленький, тесный! Дом облез. Сад исчез и превратился в обычный огород, не очень даже огороженный. Но колодец остался прежним. Я с трепетом поднял крышку и заглянул в гулкую темноту. Далеко внизу светилось на дне черного зеркала серебристое ведро.

- Хочешь освежиться? – спросил я у Федько. – Тяни!

- Это кто тут хозяйничает? – раздался строгий женский голос.

Я оглянулся и застыл с глупо открытым ртом:

- Тома!

Да это была Тамарка. Стройная, как пальма, с рыжими вьющимися, словно на портретах Кранаха, волосами, она смотрела на меня глазами библейской Фамари. И я невольно вспомнил знаменитую встречу с Ревеккой у колодца, и беседу Христа с самарянкой и прочие священные колодезные истории.

- Откуда ты здесь, Витя?

- Да вот – только что из армии. Проезжал мимо. А ты как? Конечно, замужем?

- Сейчас нет, - с некоторым вызовом отвечала она.

- А что это у вас с садом? – окончательно смутился я. – Где Борода?

- Василий Павлович? Он давно умер.

- Да? А ещё закалялся…

- Ах, какая женщина! Какая женщина! – стонал любвеобильный парубок Федько, когда мы покидали двор. – Это твоя знакомая? Дружили в детстве? Что ж ты меня не представил?

- Извини. Так неожиданно всё… А вода вкусная, правда?

- Божественная!

В третий и последний раз я посетил двор свого детства уже в конце девяностых. Шла «перестройка» (или «реформа» или как тогда это всё называлось?). Я стал генеральным директором собственной фирмы «Колорадо». Мы с женой купили Ford Scorpio и разъезжали по пригородам, заключая договора. Бизнес всецело рационален и не терпит эмоций. Я хорошо сознавал, что жизнь теперь зависит не от ума и прочих душевных качеств, а только от того, какое количество выгодных операций нам удастся провернуть за единицу времени. В том и сложность, для нас, русских, что требовалось не просто «перестроиться», но умертвить в себе врождённое иррациональное начало и родиться заново. Но это будешь уже не ты, а совсем другая личность. И всё же, в нарушение всех законов нового порядка, я убедил жену, что надо ненадолго завернуть в тот двор на Объездной улице.

К моему удивлению наш старый деревянный дом ещё стоял среди многоэтажек и рядом с роскошным центром каких-то мормонов. Правда, он лишился террас, и одна стена его носила следы пожара. Там, в мутном окне мелькнуло увядающее лицо женщины тех неопределённых лет, которые наступают у женщин после пятидесяти. Она неодобрительно покосилась на нашу иномарку и пропала.

Огорода, конечно, не было. На этом месте зиял пустырь, заросший колючим чертополохом, дикой ромашкой и крапивой. Но колодец всё-таки уцелел. Однако когда я поднял крышку, то увидел, что он почти доверху забит строительным мусором. И всё же оттуда, из-под ощерившихся гвоздями досок, обрывков обоев с прилипшей к ним штукатуркой, осколков стекла и кирпича, ещё шёл едва уловимый дух прохлады и влаги.

Но Россия уже выбрала новый рыночный путь, и сокровенные источники, полные живительных вод, ей были больше не нужны.