В. Алымов

Вечер на Голгофе.

Весь день над холмами бескрайней городской свалки носились стаи однообразно стонущих чаек. Но на ночь они улетали к побережью гниющей Невской губы и становилось необычайно тихо. Профессор особенно любил эти тихие июньские вечера, когда время словно останавливается и кажется, что до грядущей зимы ещё далеко. Он знал, что вряд ли переживёт следующую зиму в своей норе. Но сейчас, в самом начале белых ночей, он смотрел на город, покидаемый последними лучами солнца с чувством странного превосходства.

Там изнывали от страха, бились друг с другом за рабочие места, за жалкие квадратные метры и просто за тарелку супа. Там не было ни грана свободы, ни капли смысла, ни глотка подлинной жизни. Город лежал за пустыней Южного кладбища и сам напоминал огромный некрополь. Давно уже не дымились в нём трубы заводов, не тянулись к небу золотые шпили. Даже купола церквей северная столица к своему 300-летию спрятала в костыли лесов и затянула строительными сетками, словно вдова, маскирующая безнадежно увядшее лицо траурной вуалью.

Профессор в последний раз оглянулся на город и начал спускаться вниз по узкой тропе, протоптанной среди мусорных круч. Под ногами привычно хрустели целлофановые бутылки и упаковки. Иногда мелькал среди красочных пакетов какой-нибудь диковинный предмет, поражающий воображение своей неуместной бессмысленностью. Но Профессор не останавливался. Он знал, что всё здесь многократно просмотрено и перерыто, поэтому найти что-нибудь полезное можно только у дороги, куда приходят мусоровозы.

Сейчас там, среди чахлых отравленных кустов сирени, уже вздымался столб белого дыма – традиционный костёр, сложенный из упаковочной тары и рекламных газет. В огне корчились улыбающиеся лица успешных политиков. На металлической перекладине болтался чёрный от сажи чайник. Значит, Капитан и Геолог всё-таки принесли воду. (С питьевой водой на свалке было трудно – её приходилось носить с кладбища). Геолог уже сидел у костра, пытаясь натянуть на треснувшую гитару лопнувшую струну. А Капитан штопал отрывающийся рукав найденной куртки. Пришёл и Христос со своей котомкою. Он был единственный, кто безвозмездно делился с коммуной бомжей всеми найденными продуктами:

- Смотрите! Совсем целая банка. Даже не открывали!

- Ну да, купили, чтобы сразу выбросить. Конкретно буржуйские нравы, - хмыкал Капитан, откусывая нитку. – Ты сюда садись! Сегодня твоя очередь рассказывать.

- Да стоит ли? Слово моё бессильно пробуждать сердца человеческие…

- Вот и упражняйся. Здесь ведь идеальное место для Нагорной проповеди. Только без этих отвлечённостей! Просто – о себе. И как на духу. Вон у нас Геолог в пошлый раз признался, что даже демократом был.

- Господь всех любит – и демократов тоже, - кротко вздохнул Христос.

- Ну, уж нет! – неожиданно возмутился Геолог. – Сказано: не обманывайтесь! Ни блудники, ни прелюбодеи, ни воры, ни хищники Царства Божия не наследуют. А кто соблазнил одного из малых сих, тому лучше жернов на шею и – в воду!¹ Это даже я помню. А ты, если уж назвался Христом, то хотя бы талмуд свой вызубрил!

- Не я назвался, а вы сами меня так назвали, - тихо оправдывался Христос. – Я же не противился сему только потому, что действительно пытаюсь стать христианином, то есть помазанником Божьим (что по-гречески произносится, как Христос).

- Ладно, не извиняйся, - кивнул Профессор, присаживаясь к костру. – Лучше расскажи, с чего всё началось. Как ты дошёл до жизни такой?

- Да жизнь – она вообще такая. Богатство ненадёжно, слава мимолётна, любовь обманчива, счастье преходяще. Во многой мудрости много печали. И всё, что мы делаем, бессмысленно с точки зрения вечности. Вся эта суета сует не может насытить русскую душу. Томление её нарастает и взыскует радикального выхода…

- Стоп! Стоп! Стоп! С чего началось-то?

- А началось всё с перестройки, как у всех вас. Тогда ведь никто не говорил, что это борьба номенклатуры за полную власть. Говорили прямо противоположное: что это возвращение власти народу, возвращение к духовному наследию и тому подобное. Все вдруг стали ходить в церкви, и я тоже. Мне нравилось стоять со свечками среди икон, слушать непонятные, но торжественные слова: «Возлюбим друг друга, да единомыслие исповемы…» Потом все толкались у чаши, и казалось, что в этот момент что-то совершается. Но возвращались домой и обнаруживали, что всё осталось по-прежнему. Ведь, чтобы изменить мир, надо измениться прежде всего самому – согласно воле Божией…

- Ну просил же: без отвлечённых рассуждений! – поморщился Капитан. – Вот я, например, здесь потому, что у меня квартиру отобрали. А ты?

- Потерпи! – снова вступился Профессор, неторопливо вскрывая банку с консервами. – Пусть скажет, как он сам понимает.

Христос с благодарностью взглянул на него:

- В общем, я довольно долго ходил так в церковь и даже причащался, думая, что это и есть обращение. На самом деле оно даже не начиналось. Понять это помог мне один иеромонах в монастыре. Служба там была долгой и я вышел покурить. А он идёт мимо и спрашивает: «Ты почему тут?». Я объясняю, что мол, перекурить вышел. А он опять: «Почему тут? Ступай в мир и кури там. А сюда не для того ездят, чтобы славить Бога нечистыми устами». Я растерялся: «Батюшка, батюшка…» А он: «Ступай отсюда!» - и ушёл. Ослушаться монастырского начальства нельзя. Вернулся я домой и хожу сам не свой. Как же так? - думаю. – «Православие» это «правильное славление» Бога. Действительно, прославлять его нечистыми устами нельзя. Надо бросить курить.

- Ну, понятно, - зевнул Капитан. – Курить бросил. Пить бросил. Но почему ты не в монастыре? Почему тут?

Христос терпеливо улыбнулся:

- Потому что христианин призван к жизни в мире. Это потом уже стали бежать в пустыни и монастыри – не раньше четвёртого века. А сначала не было этого. Я же свой отказ от курева считаю именно началом. Ведь это первое, что я сделал ради Самого Бога, а не ради своего удовольствия. Вначале Бог открывался мне через других людей. Но по мере того, как я выполнял Его волю, Он стал открываться непосредственно.

- Это как? – не понял Капитан, размешивая чифир.

- Это очень трудно объяснить. Однажды, когда я стоял в храме, крестивший меня священник отец Николай, прочёл из Евангелия:

«Продай всё, что имеешь, и следуй за мною!»

Эти слова я вдруг воспринял, как призыв: «Оставь всё и следуй за Мной!» - звучало в душе с такой силой, что я не сомневался: это Бог говорит во мне. Это было явное вмешательства высшей силы. Вместе с тем, я был в недоумении: Зачем оно нужно – лишиться всего? Ведь нищий и бездомный человек обречён на страдание. Однако я не могу знать, что для меня полезнее – страдание или удовольствие, бедность или богатство? Это может знать только Бог. Это Его воля и могу ли я ослушаться?

До сих пор мне не приходила в голову мысль, что можно посвятить Богу своё имущество и самого себя. Я всё время старался служить Ему способом, изобретённым мною самим. И вот теперь Господь спрашивает, готов ли я служить Ему так, как Он укажет. Когда я понял это, небесное блаженство коснулось моей души. Это был как бы залог исполнения Его воли. Это была альтернатива: владеть ли мне земными благами, но потерять Господа, или же потерять всё, но обрести Его. Разумеется, я выбрал Его и только Его. И небесное блаженство переполнило меня.

Христос откинул со лба длинные волосы и отрешенно улыбнулся:

- Однако когда я поделился этой радостью с родителями, они пришли в ужас: «Ты стал уже настоящим фанатиком! Кто внушил тебе эту безумную идею?» Они даже ходили жаловаться ко священнику и священник потом очень ругал меня: «Дурак ты! Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт! Ведь Христос всё это сказал аллегорически! Ну, в том смысле, что не надо иметь лишнего. Уж поверь! Я священник и ты должен мне верить». – «Да как я могу верить, если Господь говорил это лично мне, а у вас, батюшка, во дворе церковном стоит новый чёрный «мерседес»?»

Отец Николай так разгневался, что огрел меня посохом и попал прямо по лицу. Это было очень больно, но в тот же момент я почувствовал такой прилив благодати, что подставил ему другую щёку и сказал: «Бейте ещё!» Однако он не стал больше бить, а затопал ногами и закричал: «Идиот! Идиот! Вон отсюда!» - «Да простит вас Господь, как я вас прощаю!» - ответил я и вышел из храма с такой радостью, словно заново родился. В тот же день я увидел в газете статью о том, что платное ныне лечение недоступно большинству людей, но есть одна благотворительная организация, которая собирает деньги для спасения детей с тяжёлыми заболеваниями. Я понял, что эту статью нарочно показал мне Бог и что я должен продать свою долю квартиры для спасения этих детей.

- Всё понятно! – воскликнул геолог. – Ты просто поторопился. Подождал бы немного, и демократы сами отобрали бы у тебя жильё.

- Нет, воля Божия не в этом, – возразил Христос. – Не в том, чтобы лишиться жилья, а в том, чтобы помочь «малым сим». И это должна быть добровольная жертва. Однако когда оценщики из бюро явились к нам на дом, родители их не пустили. А меня заперли в комнате и запретили выходить. Вскоре за мной приехали двое и увезли в психиатрическую лечебницу: - «Мы хотим тебе помочь», - говорил мне врач. Я отвечал, что помогать надо не мне, а больным детям. На это врач успокаивающе заметил, что слабые должны вымирать, а сильные выживать, ибо в мире царит естественный отбор.

- Забавно, - проронил Профессор, передавая банку консервов по кругу. – То есть даже местные Гиппократы вполне сознают, что создали мир, в котором волю Божью выполнить невозможно.

– Да. Я у него спросил: «Как же вы собирайтесь помочь мне?» Он ответил: «Мы поможем тебе понять, что никакого Бога нет, а это нервоз». – «Но я слышал Его голос!» - возразил я. – «Возможно – вялотекущая шизофрения. Часто вам бывают голоса?»

- А может быть он прав? – задумчиво произнёс Капитан. – Мне тоже кажется, что весь этот религиозный мистицизм – сплошной нервоз.

- Вздор! – пожал плечами Профессор. – Мистический опыт обладает такой же достоверностью, как и любой другой. По крайней мере, он достовернее и убедительнее того, что вещают наши средства массовой идиотизации.

- Да. Я сумел убедить одну санитарку и она помогла мне выбраться оттуда.

- Через постель, что ли? – недоверчиво хмыкнул Геолог.

- Нет, что вы! – смутился Христос. – Я сказал, что на Страшном суде с неё спросят хоть один добрый поступок. И вот оказывается слово «добро» ещё не потеряло смысл.

- Ну, если заниматься этимологией, то в русской традиции слово «добро» означает вовсе не моральную добродетель, а как раз собственность, - уточнил профессор. - И русские монастыри от собственности никогда не отказывались. Даже нестяжательный уклон заволжских старцев не породил у нас такого масштабного движения, как, например, движение францисканцев на Западе. Напомню вам, что первые ученики святого Франциска появились в 1208 году, а на генеральный капитул 1222 года их собралось уже около пяти тысяч! При этом нищие францисканцы ничем не были защищены от превратностей и злобы мира сего. Ничем, кроме своей веры в милосердие Божье, которое при этом чувствовалось особенно остро. Поэтому они естественно стали учить, что защищённость (которую дают деньги) препятствует развитию духовной жизни. Собственность препятствует! Это всё типично западные учения, из которых впоследствии вырос утопический социализм. Кстати, отцами его были английский святой Томас Мор и итальянский монах-доминиканец Томмазо Кампанелла.

- Вы хотите сказать, что я ошибаюсь? – озадаченно переспросил Христос.

- Твоя ошибка в том, что ты действуешь один, без Церкви, - заметил Профессор. – Между тем, «один христианин не христианин» или, как говорил Киприан Карфагенский «Extra ecclesiam nulla salus».² Эпоха сейчас пост-христианская, и одному сделать ничего невозможно.

- Знаете, я не отвергаю таинств Церкви. Но перед Богом всегда стоишь в единственном числе. И теперь я понимаю, почему Антоний Великий и другие стали уходить в пустыню. Они порывали не с мистической Церковью, а с тем государственным институтом, который стал её заслонять.

- Пожалуй, - согласился Профессор. – Но сейчас ситуация ещё более безнадежная. Ибо государство стало криминально-бюрократическим и всё в нём соответственно криминализуется. Церковь становится «крышей» для стяжателей и подонков. Армия превращается в натуральную «зону». А ведь через нёё прогоняют всю молодёжь! И тюремная культура стремительно пропитывает всё вокруг, вытесняя европейскую, в основе своей – христианскую. А ведь это не только блатные песни, уголовный сленг, фильмы про бандюг и проституток. Это и блатные ценности абсолютно противоположные христианским. Всеобщий блатной закон стоит на том, что слабый должен быть внизу, «у параши». Ему не нужно помогать. Ибо он в силу своей слабости может только обеспечивать благополучие сильного. И об этом сильный постоянно должен ему напоминать, демонстрируя свою силу. Здесь всё пронизано насилием... Тихо! Вы ничего не слышите?

- Нет… Ты чего-то боишься, Профессор? – удивился Христос. – Но, как я понял, ни менты, ни блатные сюда не заглядывают. Им тут делать нечего. Ты же сам говорил…

- Я говорил, что блатной становится вся культура, снизу доверху. Тише! Слышите?

Все замерли, прислушиваясь к тревожным крикам улетающих чаек.

- Кажется, музыка…

Действительно со стороны шоссе слышался однообразный «бум-бум»-ритм и хлопанье автомобильных дверец.

- Тушите костёр! – спохватился Капитан.

- Поздно! – оборвал его Профессор. – Разбегаемся в разные стороны. Лучше всего в болото. В болото они не полезут.

- Да что случилось? – не понял Христос, - Ведь это же дети. Вон они идут с кинокамерой. Поснимать решили.

- Ты что, совсем уже не от мира сего? Это буржуйские дети. Снимать они будут твоё убийство. А потом показывать друг другу и хвастаться.

Профессор хотел ещё что-то добавить, но только безнадежно махнул рукой и, пригибаясь, бросился в невысокие кусты. Несколько раз он оглядывался и видел одинокую фигуру Христа на фоне гаснущего неба. Со всех сторон его окружали маленькие силуэты с клюшками для гольфа. Потом Христос пронзительно вскрикнул:

- Дети! Бог любит вас!

Больше профессор уже не оглядывался. Он знал, что тот, кто добровольно остался на Голгофе, обречён. Но убьют его не сразу.