В. А л ы м о в.

В Е Л И К И Е

К А П П А Д О К И Й Ц Ы.

(ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН)

«… поставлен я у всех на виду,

подобно прибрежным скалам, сдерживающим море.

На себя принимаю ярость еретических волн,

и они, разбиваясь о меня,

не затопляют того, что за мною».

свт. Василий Великий. Письмо № 195.

Санкт – Петербург

2005 г.

Часть I. КЛИРИКИ.

1. Афины.

- Сюда! Сюда! В святилище! В блудилище! В темную бездну Эреба! – кричали звонкие молодые голоса.

- О, покажись нам нагой, Каллипиг!

- То есть буквально «прекраснозадый»? - удивился Василий. - Ну, это уже совсем дерзкая шутка.

- Погоди, то ли еще будет! – смущенно вздохнул Григорий. - Это лишь предварительное действие. А сам обряд посвящения происходит в бане. Ох и отскребут его там!

Действительно, студенты выстроились попарно, подражая жреческой процессии, и повели растерянно озирающегося новичка через площадь к дверям аподитерия. У самых дверей, однако, возникло замешательство. Видимо, банщик запер вход. Поднялся крик и жрецы-посвятители начали плясать, как исступленные, наподобии корибантов.

- Это означает, что далее хода нет и баня пока не принимает новичка, - пояснил Григорий. - Может быть, ему придется заплатить за вход или начать раздеваться прямо на площади к вящему удовольствию зевак.

Бледное аристократическое лицо Василия еще больше вытянулось, а строгие брови недоуменно поднялись:

- И это приходится терпеть каждому вновь прибывшему?

- Да, если он хочет войти в студенческое братство, - пояснил Григорий.

Василий внимательно посмотрел на него. Григорий был щуплый, невзрачный, с редкими волосами и большими прекрасными глазами.

Молодые люди сидели за столиком открытой таверны в арочном проеме, выходящем на площадь. Отсюда им хорошо видно было, как двери бани, наконец, с шумом рухнули, и веселая толпа протиснулась внутрь. Банщик, ругаясь, принялся вставлять дверные крюки обратно в гнезда. Григорий заметил, что белая холеная рука собеседника с длинными изящными пальцами нервно сжалась в кулак. И ласково накрыл ее ладонью:

- Не беспокойся, Василий! С тобой ничего подобного не случится.

- Почему? Ведь и я прибыл в Афины только вчера.

- А я позаботился заранее, чтобы ты был встречен достойно, как подобает твоим дарованиям. Ведь я же прекрасно помню тебя еще по нашей Каппадокйской школе. Ты там был первым, и здесь, конечно, тоже будешь первым. Но сейчас осторожно: эта ватага направляется к нам.

Подходила часть студентов, которым скучно стало ждать у бани - все одинаково смуглые, черноволосые, с породистыми носами:

- Ага! Вот и наши стоики! Как им и положено, рассуждают под колоннами! - скаля белые зубы, восклицал предводитель ватаги. - Из Каппадокии! Значит почти земляки. Значит, несомненно, будут рады повстречать на чужбине своих соседей из Великой Армении! Тем более что отцы наши и прадеды тоже учились вместе.

Василий привстал и молча, с достоинством поклонившись, указал рукой на свободные места. Ватага расселась.

- Итак, Лаэртид благородный¹, меня зовут Артаксат, - представился предводитель армянских студентов. - Я здесь учусь на средства нашей общины и для пользы ее. А тебя что побудило покинуть пределы любезной отчизны и Константинова града?

- Человеку свойственно искать мудрость, - неспешно отвечал Василий. - Ибо мудрость выше пользы и есть подлинное богатство.

- Довольно спорный тезис, особенно для христианина, - заметил Артаксат. - Разве ваш Христос не сказал вполне определенно, что «блаженны нищие духом»?²

Василий парировал неожиданный выпад с изящной невозмутимостью:

- Эти слова Христа вовсе не призывают к глупости. Ибо Тот же Спаситель заповедовал нам: «Будьте мудры, как змии…»³. Увы, когда не обладаешь еще мудростью, остается только любить ее, то есть быть фило-софом⁴ , то есть тем самым евангельским нищим.

- Сдаюсь! Сдаюсь! Сдаюсь! - со смехом поднял руки Артаксат.

- Ты сдался так быстро, потому что взялся не за свою книгу, - наставительно изрек Григорий. - Но быстрота твоя не к славе Афин. И боюсь, мой земляк Василий подумает, что здесь совсем не учат диалектике. Тогда как здесь-то и есть ее родина! А мы с Василием еще не крещены и потому можем позволить себе вкусить из чаши языческой премудрости, которой отвращаются наши пресвитеры, держащие чашу Христову.

- Ну до чего же мудры эти христиане! - воскликнул Артаксат и, закатив глаза, явно пародируя каких-то клириков, прогнусавил: - Господи! Мы хотим еще немножко погрешить, прежде чем окреститься и окончательно придти к Тебе!

- Да, это «немножко» у многих из них теперь затягивается до смертного одра! - со смехом подхватил кто-то.

Василий покраснел от досады, а Григорий - оттого, что невольно подставил друга под удар.

- О каком погрешении ты говоришь? - горячо возразил он. - Я ведь имел в виду только слова апостола Павла: «Все мне позволительно, но не все полезно. Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною»⁵. Ведь потому и вышло из употребления крещение детей, что дети еще не могут решать, что полезно, а что нет.

- Что же тогда значит: «Будьте, как дети»?⁶

- По незлобию! По незлобию своему, а не по глупости, - улыбнулся Григорий. - Потому не будем возбуждать злобу друг друга бессмысленными словопрениями. Тем более что ваш новичок уже вышел из бани, чтобы облечься в малиновую мантию.

Ватага с гиканьем сорвалась с места. А каппадокийцы, покинув таверну, вступили на щербатую от времени мостовую Панафинейской улицы.

- Я оценил твою поддержку, Григорий, и думаю, что мы будем друзьями, - молвил Василий.

- А я просто чувствую, как искра дружбы разгорается в моем сердце, словно некое пламя. Ты, верно, догадался, Василий, что они покушались подчинить тебя и даже пытались использовать для того мою ревность о славе Афин. Но главный предмет их страсти, конечно, не истина, а их учителя-софисты, для которых они и стараются раздобыть доходных приверженцев. Соперничество учителей поразительно. Ты, конечно, видел в Пирейском порту «охотников за студентами», которые набрасываются на каждого новичка, чтобы затащить его в свой лекционный зал?

- Да, меня поразила их назойливость.

- Это потому, что многие ученики живут здесь только за счет того, что вербуют новичков для своего учителя, а тот платит им за каждую голову. Потому всех новоприбывших и подвергают таким принижениям, чтобы взять их в свои руки. Армяне же в этом отношении особенно корыстны. Но ты счастливо прошел первоначальный искус.

- Надеюсь. А сейчас-то куда мы идем?

- Разве ты не хочешь посмотреть Афины? А лучше всего обозревать их с Акрополя.

- Оттуда? - Василий остановился и оглянулся на центральную рыжеватую скалу, частично облицованную подпорными стенами и увенчанную белоснежными храмами. - Я даже не решался подумать об этом. Это парит над городом так же спокойно и торжественно, как некая вечная платоновская идея.

- Как наглядное воплощение слов великого Перикла⁷: «Мы любим мудрость без изнеженности и красоту без прихотливости», - подхватил Григорий. - Самое подходящее место для того, чтобы завершить наш разговор о любомудрии!

Они прошли по улице Треножников и вступили на узкую дорожку процессий, которая петлями поднималась по каменистому склону холма. Поворачивая то вправо, то влево, можно было с различных точек зрения любоваться шестиколонным дорическим портиком Пропилей, сооруженных Мнесиклом. Справа, на облицованном выступе скалы - пиргосе - горделиво и одиноко стоял изящный маленький амфипростиль.

- Это храм Ники Аптерос, посвященный бескрылой богине Победы, - пояснил Григорий.

Отсюда начиналась узкая лестница с широкими мраморными ступенями. Друзья прошли сквозь затененный портик Пропилей по внутреннему проходу, обрамленному ионическими колоннами, и оказались на верхней площадке Акрополя. Прямо перед ними высилась колоссальная бронзовая статуя - высотой метров в двенадцать. Богиня была облачена в торжественный парадный пеплос. Левой рукой она опиралась на щит, а в правой держала золотое копье, острие которого горело, как зажженная в небе свеча.

- Это идол Афины Промахос - Афины Воительницы. Великое творение Фидия,⁸ - объяснял Григорий. - Это главное капище, а за ним, справа, главный храм, посвященный Афине Парфенос - Афине Деве.

- Какая громадина! - невольно прошептал Василий.

- Да, друг мой. К тому же, Калликрат поставил его косо, так что виден не только главный восьмиколонный портик, но и боковой фасад с семнадцатью колоннами.

- Целый лес колонн! И все - дорические….

- И с желобками-каннелюрами, напоминающими ниспадающие складки женских хитонов. Каждая колонна, как стройная дева. А слева, за капищем, небольшой ионический храм, который нравится мне еще больше. Он называется Эрехтейон, а посвящен Афине Полиаде и Посейдону. По преданию, они тут спорили, кто из них станет покровителем города. Посейдон метнул в это место свой трезубец, и скала Акрополя источила воду. Это обещало жителям богатство и выгоды от морской торговли. Афина же посадила здесь в дар людям оливковое дерево. И люди сочли, что этот дар бесценен, ибо оливковое дерево - символ мудрости.

- Красивая легенда, - одобрительно кивнул Василий.

- Да, красивая. Священное оливковое дерево обгорело, когда персы разграбили город и разрушили храмы. Но после победы на нем появились зеленые побеги. И это стало для афинян символом возрождения. Тогда-то Перикл решил отстроить Акрополь заново и поручил это великому Фидию. Да вот же - тут все изображено. Этот скульптурный фриз на целле Парфенона создан самим Фидием. Вот спор между Афиной и Посейдоном. А вот торжественное шествие на уже возрожденный Акрополь во время панафинейского праздника. Смотри, какие кони!

- Да, встают на дыбы, как живые.

Подошли к краю скалы.

- Ну вот, отсюда все Афины, как на ладони, - сказал Григорий. - Смотри! Вот там, у Агоры, и есть центр нашей афинской Академии или Атеней. Это здание построено еще Агриппой в царствование Октавиана Августа.⁹ Раньше в нем был Одеон - крытый театр. Сейчас в нем читают лекции самые знаменитые учителя, в том числе и наш Проэресий - по вторникам и четвергам. А там, справа - библиотека Адриана¹⁰, где можно вволю покопаться в древних папирусах и кодексах.

Город лежал, окутанный легкой воздушной дымкой, озаренный наклонными лучами заходящего солнца. Бесчисленные бело-желтые домики вереницами сбегали с холмов Ареопага и Пникса к Агоре и далее - к белой ленте стен, за которыми зеленели дубы и стройные кипарисы.

- Красиво, правда? - с тихим восторгом прошептал Григорий.

Василий странно улыбнулся:

- Конечно, красиво. Потому что это закат языческого мира, а не его торжество. Торжество будет христианским.

Он обернулся, прослеживая полет косых солнечных лучей, которые ложились на пантелийский мрамор Парфенона густым желточным раствором. Глаза его вдруг заблестели.

- Что ты там увидел? - спросил Григорий, которому мгновенно передалось волнение друга.

- Смотри! Колонны…. Они же неровные…. пузатые!

- Да, точно…. А я никогда не обращал внимания. Но в этом контрастном вечернем освещении отчетливо видна какая-то припухлость в середине каннелированных стволов. Словно они пружинят под тяжестью антаблемента.

- Словно они беременны….

- Браво! Такое сравнение сделало бы честь самому Ливанию.¹¹

- Это не сравнение, - Василий схватил друга за руку. - Знаешь, я сейчас только понял, зачем мы здесь. Мы должны, обязаны овладеть всем этим языческим богатством, чтобы обратить его на пользу христианству. Старый мир на закате своей жизни беременен новым, вынашивает новую христианскую культуру. И мы, Григорий, призваны стать ее Фидиями и Периклами.

2. Студенты.

С Акрополя они возвращались в прохладно густеющих сумерках. Свернули к холму Мусейона, затем - к берегу Илисса¹², за которым на фоне гаснущего неба вздымались лесистые уступы Гиметта.

- Представляешь, Василий, вот здесь стоял платан, описанный в диалоге Платона «Федр»! А вон там стоит дом Проэресия! Там проживают наши земляки из Каппадокии и Понта. И немножко египтян или ливийцев (я их вечно путаю!). Пансион здесь вполне приличный - сам увидишь.

Однако у входа друзья застали не совсем приличную перебранку:

- Да мне-то что! Можете идти куда угодно! Но только до самого утра. А если опять вернетесь посреди ночи, распевая пьяные песни, я вас не пущу! - кричал пожилой раб-привратник.

- Но в прошлый раз буянили вовсе не мы, а египтяне! Они вечно сутяжничают из-за денег, и девицы их выгоняют.

- Какое мне дело, выгонят вас или нет! Мое дело - блюсти порядок!

- Обещаем тебе, дядюшка Приск… А вот и Григорий! Привет, Григорий! Ты привел новичка?

- Скорее - старичка. Он уже завершает свое образование. А вы только еще начинаете. И начинаете скверно, - неодобрительно покачал головой Григорий.

- Ну, еще один педагог! Как зовут твоего дружка? Он уже прошел посвящение? Не хочет ли пойти с нами к сладкоголосым сиренам и отпраздновать это событие?

Василий уже понял, о чем идет речь, и отвечал с брезгливой аристократической медлительностью:

- Здешние армяне, ученики Епифания, уже успели прозвать меня Одиссеем. Но Одиссей, как известно, избегал сирен, даже залил уши воском и привязал себя к мачте. Уши мне пригодятся на лекциях, а мачта моя всегда со мною, хотя это дерево выросло на Голгофе.

- Это серьезно! - присвистнул кто-то из студентов.

- А учеников Епифания мы вчера поколотили и прозвищ их не признаем, добавил другой. - Мы тебе придумаем иную кликуху. До завтра!

Друзья вошли в большой внутренний двор, заставленный скамьями, и поднялись по скрипучим деревянным ступеням на галерею второго этажа. Здесь, под пологим черепичным навесом, опершись на перила балюстрады, несколько студентов беседовали с высоким седовласым человеком лет шестидесяти.

- Добрый вечер, учитель! - приветствовал его Григорий. - Вот наш Василий, о котором я говорил, вещи которого прислал днем.

Василий слегка поклонился.

- Я наслышан о тебе Василий, - улыбнулся Проэресий. - Говорят, ты променял знаменитого Ливания на наш Атеней. Очень лестно. Но, к сожалению, лишней комнаты у меня так и не освободилось. Может быть, удастся поселиться у моего младшего брата. Но об этом - завтра. Тогда же поговорим и об оплате. Разумеется, сегодня вы можете переночевать вместе. Ведь вы с Григорием, как я понимаю, друзья?

- Уже да, - с гордостью подтвердил Григорий. - Пойдем, Василий, я покажу тебе свою опочивальню! Сейчас только возьму свечу!

Клетушка была такой крошечной, что в ней едва помещалась продавленная лежанка, у изголовья которой, на сундучке, лежали стопки исписанных листов и растрепанных кодексов. На обшарпанной стене висели дорожный плащ и шляпа. А за стеной слышались азартные голоса игроков в кости.

Василий сморщил тонкий аристократический нос, но ничего не сказал и, усевшись на кровать, полистал кодексы:

- Рутилий Луп, Аквила, Руфиниан, Фортунациан… Какие-то римские переделки греческих образцов… Это можно читать?

- Разумеется, мы изучаем, прежде всего, писания древних авторов. Но эти учебники тоже полезны. В них подвергнуты строгой и вдумчивой классификации все фигуры речи и грамматические конструкции. Исследуются разные стили и формы. Указывается, например, в каких случаях предложение должно начинаться анапестом, а в каких - спондеем. Фортунациан особенно обращает внимание на правила декламации.

Василий зевнул и растянулся на лежанке:

- Как ты думаешь, Григорий, когда пророк Исайя говорил свою знаменитую проповедь на нашествие Сеннахерима,¹³ он пользовался правилами декламации? И почему Христос заповедовал нам: «Не заботьтесь, как или что сказать»?

- Да, «ибо в тот час не вы будете говорить, но Дух».¹⁴ Это Он заповедовал на случай гонений. Но ныне гонений уже нет…

- … и поэтому слово осталось без Духа. Интересно! Значит, Дух Божий не сходит на людей, говорящих в тавернах или даже в Сенате. Он сходит на тех, кто гоним, кто сопротивляется миру сему, кто своей жизнью свидетельствует о высшей Истине.

- Я гашу свет, Василий?

- Нет, погоди! А наши ночные молитвы? Если день без молитвы - потерянный день, то ночь - просто образ тьмы смертной.

Напрасно Григорий надеялся, что на его нового друга просто нашел случайный порыв благочестия. Утро Василий тоже начал с молитвы - да такой продолжительной, что Григорий, наконец, не выдержал:

- Мы опаздываем к завтраку. Слышишь, это нам стучат.

Действительно, в дверь уже тихо, но настойчиво постукивали.

- Ты иди, - спохватился Василий, - а я ведь еще не заплатил за пансион.

- И, тем не менее, я приготовила на вас обоих! - сердито сказала молодая черноглазая девушка, открывая дверь.

- О! Это - Макрина, племянница учителя. Познакомься, Макрина, это мой друг Василий из Каппадокии.

- Радуйся, Макрина! - кивнул Василий, мельком взглянув на девушку.

- Он, кажется, еще больший христианин, чем ты, - ехидно заметила она. - При встрече с девушкой опускает глаза.

- Ну, я думаю, ты здесь не обделена вниманием! - улыбнулся Григорий.

- Познать женщину с первого взгляда все равно невозможно! - пояснил Василий. - Посмотрим сначала, как она готовит! «Ибо древо познается по плодам».¹⁵

Девушка, действительно привыкшая к ухаживаниям студентов, была задета такой аристократической небрежностью и все время, пока Василий завтракал, крутилась возле него:

- Ну и как тебе мои плоды?

- Замечательны! Хотя маслины - это плод земли, а сыр, конечно - козий. Но ты уже третья Макрина, которая спасает от голода если не душу мою, то, по крайней мере, живот.

- Вот как! - недовольно хмыкнула девушка. - Григорий! Твой друг оказывается женолюб! Он коллекционирует Макрин. Какова же судьба первых двух?

- Первой была моя бабушка,¹⁶ которая воспитывала меня до одиннадцати лет. В молодости она была ученицей самого Григория Чудотворца. Когда началось Великое гонение, она с моим дедом, тоже Василием, удалилась в дремучие леса Понта, чтобы только не изменить вере. Там жили они скитальцами целых семь лет, терпя нищету и голод. Но по молитвам бабушки к ней стала приходить дикая коза и давала доить себя. Вернулись они с дедом, только узнав о Медиоланском эдикте.¹⁷ Там, в лесу, с ними вырос мой отец, тоже Василий, и свою дочь тоже назвал в честь бабушки Макриной. Это моя старшая сестра. Перед ее рождением матери приснился таинственный сон: что она носит на руках дочь, а рядом стоит старец…

- Подожди, я уже запуталась! - воскликнула девушка, присаживаясь рядом с Василием.

- Да чего тут путать? - удивился Григорий - Три Василия и три Макрины. А вот кто этот таинственный старец?

- Я полагаю, это твой великий соименник.

- Григорий Чудотворец!

- Это кто еще такой? - спросила Макрина, еще ближе придвигаясь к Василию.

- Это наш первый епископ. Он родился еще при императорах Гете и Каракалле¹⁸. Неокесария и весь Понт тогда еще были совершенно языческими. И родители Григория тоже были знатными язычниками. Сыну они дали прекрасное домашнее образование, но готовили его к адвокатской карьере. С этой целью двадцатилетнего Григория послали в Берит для завершения юридического образования. Поблизости находилась Кесария Палестинская, где жил тогда великий христианский богослов Ориген.

- Ориген был в то время изгнан из Александрийской Церкви, - вставил Григорий.

- За что? - спросила Макрина, бесцеремонно прижимаясь к Василию.

- Видишь ли, он оскопил себя, потому что был очень красноречив и девушки, вроде тебя, на нем просто висли, мешая работать, - пояснил Григорий.

Макрина вспыхнула и запустила в него маслиной:

- Молчи! Я не христианка и не собираюсь опускать глаз перед мужчиной. И что было дальше, Василий?

- Ориген обратил внимание на образованного, даровитого юношу, увлек его христианским любомудрием и крестил. Вскоре после крещения одна блудливая девица, конечно не христианка, вздумала искушать Григория. Но по попущению Божию впала в беснование. Так было положено начало его чудесам, а сам Григорий прозван Чудотворцем.

- Да ну вас! - воскликнула вконец рассерженная Макрина и, отобрав у них миски, стала убирать со стола.

Друзья, посмеиваясь, направились во двор, где уже собрались студенты. Они толкались, гомонили и громко переговаривались, с любопытством посматривая на Василия и Григория, которые выбрали себе отдельную скамью с краю. Это тут же подверглось обсуждению:

- Они просто не могут разделиться, потому что срослись боками!

- Я слышал, такие случаи бывают. Если таких близнецов разрезать, оба умрут.

- А давайте назовем их Близнецами!

- Отличная идея!

В это время в дверях показались «аргонавты», сдавшиеся на милость «сладкоголосых сирен». Они были встречены насмешливыми возгласами. Любители ночных похождений имели помятый вид. Их лица еще более вытянулись, когда они увидели, что кухня уже пуста.

- Пусть ваши девицы вас и кормят! - ревниво заявила им Макрина.

Тогда многие сразу же отправились к себе наверх - досыпать.

- Эти неряшливые и нечесаные, с нарочитыми бородами - наши циники, пояснил своему другу Григорий. - Они считают себя последователями Зенона и Кратета, но большинство из них не читало ни того, ни другого. Просто прикрывают философией бытовую распущенность. Главное для них - осмеять все ценности и напиться. Первое их самих делает смешными, второе - отвратительными.

- Однако я вижу, что далеко не все здесь циники.

- Конечно, есть и культурные язычники. Большинство из них образуют партию платоников. Они аккуратны и несколько таинственны, но крайне суеверны, поскольку любого мелкого божка считают одним из воплощений Единого. Почитают Ямвлиха и всяких магов. А самые благочестивые из них принимают посвящение в Элевсинские мистерии. Это стоит не малых денег и весьма изнурительных трудов. Надо выучить множество паролей, гимнов и молитв, пройти испытания, поститься, совершить жертвоприношения и так далее.

Но соблазн слишком велик. Ведь Элевсин находится совсем рядом - всего в четырнадцати милях от Афин! Это древнейшее капище Деметры. Якобы там она горевала после похищения своей дочери Персефоны, а царский сын Триптолем рассказал ей, что Персефону похитил Аид - бог подземного мира. В награду Деметра научила Триптолема, как засеять всю землю пшеничными зернами. А Зевса упросила, чтобы дочь шесть месяцев оставалась в Аиде, а на шесть месяцев возвращалась к ней на землю. Теперь все эти басни трактуются, как символы высших философских истин.

3. Занятия.

Наконец, когда все собрались, вышел из покоев сам Проэресий, воссел в большое кресло с высокой спинкой и оглядел учеников строгим взором:

- В прошлый раз мы уже перешли к обзору современной литературы, - начал он. - По правде сказать, обозревать тут нечего. Современная литература представляет собой плачевнейшее из всех человеческих созданий. Это, в основном, подражания и компиляции. Недавно я видел целую поэму, составленную из цитат Вергилия. «Вот сущность нынешней литературы!» - подумал я. И все же это были звучные латинские строки. А сколько сейчас безвкусных изысков! Например, эпаналепсис - когда первое слово гекзаметра повторяется на конце пентаметра. Или сочетание всех римских размеров в одном стихотворении! Или словесно-стихотворные фокусы, придуманные по правилам грамматики? Или, наконец, фигурные стихи, тексты которых имеют формы треугольников, шестигранников, дорических колонн и так далее.

Проэресий так разволновался, что вскочил с кресла и взволнованно заходил перед скамьями:

- Помню римского префекта Публия Оптациана, который был изгнан великим Константином. Чтобы вернуть расположение государя, он прислал ему двадцать шесть стихотворений, выглядевших, как квадраты с лабарумами в середине. И Константин был так поражен этим трюком, что тут же вернул изгнанника! И сколько сразу нашлось последователей у этого Оптациана! О tempora, o mores! Все уже забыли, что великого писателя должна отличать благородная простота. Недосягаемый идеал - это простота Гомера!

- А как же его знаменитые развернутые метафоры? - спросил кто-то из студентов-платоников.

- Не говори общие слова - приведи пример! - потребовал Проэресий.

Студент бодро задекламировал:

«Словно ко брегу гремучему быстрые волны морские

Идут гряда за грядою, клубимые ветром-зефиром.

Прежде средь моря они воздымаются, после, нахлынув,

С громом ужасным о берег дробятся, и выше утесов

Волны кипящие плещут и брызжут соленую пену, -

Так непрестанно, толпа за толпою, данаев фаланги

В бой устремляются…»¹⁹

- Да, это поразительно! - кивнул Проэресий. – Мы уже вжились в эти мощные образы прибоя. И вдруг оказывается, что это вовсе не волны, а воины Агамемнона устремляются в битву. Да, здесь перед нами классическая метафора - образ основанный на сравнении - и сравнении развернутом. Но сколько у Гомера простых метафорических образов! Главной своей творческой находкой он очевидно считал (потому что постоянно повторял) всем известную строчку:

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос».

Он несомненно сознавал, что создал бессмертный образ. А в чем обаяние этой метафоры? В том, что это, в общем-то, не метафора, то есть не сравнение зари с богиней Эос. А это сама Эос раздвигает темный полог ночи. Сама богиня, как ей и полагается, невидимая! Но по волнам бегут ее отсветы. И первые утренние лучи, как пальцы, ложатся на уста океана, приказывая хранить тайну: Тише! Сейчас что-то случиться…

Глубокая и какая-то особенная благоговейная тишина воцарилась в атрии. Словно тень самого великого старца мелькнула в глубине двора. Проэресий выдержал паузу и продолжал:

- А казалось бы: как это просто! И сколько у Гомера таких гениальных образов, которые работают сами по себе, даже без помощи метафор! Помните описание гибели Антиноя?

«Выстрелил, грудью подавшись вперед, Одиссей, и пронзила

Горло стрела. Острие смертоносное вышло в затылок.

На бок упал Антиной. Покатилася по полу чаша,

Выпав из рук. И горячим ключом из ноздрей засвистала

Черная кровь. Забрыкав ногами, толкнул от себя он

Стол и его опрокинул. Вся пища (горячее мясо,

Хлеб и другое), смешавшись, свалилася на пол…»²⁰

Это потрясающее описание. Мы невольно спрашиваем себя: Как же так! Только что это красавец Антиной беззаботно подносил к устам полную чашу вина. И вот уже бессмысленно брыкает ногами, захлебываясь собственной кровью среди объедков (Гомер не забывает их перечислить). И чаша катится по полу… Этот образ запоминается именно своей фактичностью, протокольной точностью. Здесь почти нет сравнений. Только голые фактические детали, конечно, тщательно отобранные и потому - особенно выразительные.

Василию понравилась эта лекция. Однако начало занятий в Атенее (учебном центре при Агоре) сильно разочаровало его:

- Неужели все учителя здесь таковы? Тщательно выбриты, надушены, как женщины. Ходят, надменно подняв головы. Смотрят значительно и говорят свысока, будто нет в жизни иных правил, кроме правил софистики….

- Ты про Имерия говоришь?

- И про него. Хочет, чтоб я заучил его трескучую речь, как если бы это была песнь Гомера.

- Да, многие его ученики зубрят эти речи наравне с Гомером.

- Я спросил, не боится ли он оскорбить таким сравнением своих божественных муз. Он сделал вид, что не понял. Ну что это за начало? «Подопри золотыми столпами счастливый свой чертог…»

- Это из Пиндара.

- Да знаю. Но сколько словесной шелухи! И ни отзвука истинного Слова! От всех этих учителей просто разит мертвячиной.

- Ты преувеличиваешь, дорогой. Имерий Вифинский и Проэресий Армянский - славные софисты.

Василий поднял свое бледное аристократическое лицо и с тихим отчаянием повторил:

- Не преувеличиваю и не кривляюсь. Вот уже несколько дней подряд я чувствую запах тления, резкий и острый. Сначала я думал, что, может быть, под полом сдохла мышь. Но потом понял: это исходит от Атенея, от софистического центра. Все эти речи Демосфена, цитаты из Цицерона, афоризмы Феогнида и правила Квинтилиана - они смердят, как протухшая помойка на солнцепеке….

Григорий с беспокойством покачал головой:

- Ты просто еще не привык к духу Афин. Ничего. Завтра мы пойдем в храм, и тебе сразу полегчает. Пресвитер Дмитрий известен, как богослов, и говорит неплохие проповеди.

На следующее утро, еще в зябкой предрассветной темноте, друзья поспешили к городской стене. Здесь на краю Керамика, между Панафинейской улицей и началом некогда священной Элевсинской дороги, находилась небольшая христианская базилика. Она была посвящена мученику Миронию Ахайскому²¹ - пресвитеру, с которого в гонение императора Декия живьем содрали кожу.

Народа у дверей было немного. Явился престарелый пресвитер Дмитрий и, в окружении поющих клириков, прошел в храм. Все вошли вслед за ними и на слова приветствия отвечали нестройным хором. Пока диакон принимал от верных приношения, а сам Дмитрий облачался и читал вступительные молитвы, то там, то здесь затеплились свечи и лампады. Храм наполнился живым мерцающим светом. Верующие пропели «Славу» и, опустившись на длинные деревянные скамьи, приготовились слушать.

Чтец взошел на амвон и, раскрыв книгу, начал с пророчества Иезекииля о поле, полном сухих костей:

«…и когда я пророчествовал, произошел шум и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: вот жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, но духа не было в них. Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу… от четырех ветров приди дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, и они ожили, и стали на ноги свои - весьма, весьма великое полчище. И Он сказал мне: сын человеческий! кости сии - весь дом Израилев».²²

Василий закрыл лицо руками. Сладкая судорога священного ужаса корчилась у него между лопаток. Когда чтение кончилось, он схватил Григория за руку:

- Вот оно - божественное слово! Ни один софист так не скажет… Не может!

Между тем, все вокруг уже запевали псалом и друзья подхватили знакомые слова. Наконец, встав, выслушали притчу Господа о богаче и Лазаре:

«Умер нищий и отведен был ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач. И в шеоле, будучи в томлении, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его. И возопил….»²³

От этого «возопил» Василия снова бросило в дрожь. Но тут началась проповедь пресвитера Дмитрия. Она была посвящена тому, что есть общее воскресенье мертвых, а есть предварительное воскресенье душ от обморока смерти:

- И души праведных, как видите, покоятся на груди у патриарха Авраама. Это еще не рай, а только временная награда. Но это, конечно, лучше, чем шеол, который буквально означает худшее место в гадесе. Кто услаждается здесь, будет страдать там. И наоборот….

Наконец, проповедь закончилась и собравшиеся скрепили ее своим «Аминь!» Дмитрий прочел молитву об оглашенных, благословил их и отпустил. Когда друзья вместе с другими верующими вышли из храма, Василий только пожал плечами:

- Ты говорил, он богослов. Но он, по-моему, лишь запутал всех: первое воскресенье, второе, не рай, шеол, гадес… Кто может в этом разобраться?

- Да, говорил плохо, коряво, невнятно. Это надо признать, - печально кивнул Григорий. - Но и место для толкования сложное. Хотя.… Если есть «смерть первая» и «смерть вторая», то почему не сказать о двух воскресеньях?

- Потому что это притчевая образность. Эта «великая пропасть», через которую нельзя перейти, но можно видеть друг друга….

- Ах, друг мой, чтобы это выяснить, надо побывать там….

Солнце уже восходило и золотило старинные стены Акрополя, но в ущельях улиц еще лежали ночные тени.

- Как это ужасно: поднять глаза из бездны и увидеть вдали лоно Авраамово! - прошептал Василий.

- Ты прав. Придем сейчас в нашу келью и помолимся о том, чтобы не стать такими несчастными богачами!

Так начались их штудии. В Афинах друзья знали только две дороги: в храм Божий и в Атенейское училище софистов. Театры, ристания и студенческие пирушки они не посещали. Образы смерти, которыми Афины встретили Василия, словно стерегли его и скоро воплотились в его судьбе.

В конце весны, когда дул горячий, сухой и пыльный ветер из Африки, пришло письмо из дома с известием о кончине его отца. Василий переживал горе молча, уйдя в себя. Только однажды вечером он вдруг разговорился:

- Если б ты знал, Григорий, что за человек был мой отец! Детство свое он провел в понтийских лесах вместе с моей бабушкой Макриной и дедом. Когда же кончилось Великое гонение, оказалось, что гонители конфисковали все их имение. Отец мой, Василий, оказался ограбленным. Но выучился риторике и постепенно стал состоятельным адвокатом. Приобрел дома в Кесарии. А в жены взял благочестивую сироту Емилию из такой же ограбленной гонителями семьи. Отец ее был казнен за веру, имущество отобрано в казну. Так что осталась ей только редкая красота и образованность. Молодежь, конечно, вилась вокруг нее. Но Емилия никого не видела, кроме моего отца. А отец никого не замечал, кроме нее.

Мудрая моя бабушка Макрина одобрила этот союз сердец. Они жили одними чувствами и мыслями, душа в душу и все что зарабатывали, отдавали бедным. Но чем больше отдавали, тем больше зарабатывали. Таково было чудо Господне. Так что, в конце концов, отец мой стал одним из самых богатых людей в Каппадокии и купил так же земельные угодья в Понте и в Малой Армении. А матушка на его средства кормила голодных и давала приют бездомным. И при этом родила отцу девятерых детей. И воспитывала еще несколько христианских сирот. Ах, теперь мы все осиротели…

Василий помолчал и продолжал с горечью:

- Я родился во всем этом и потому ничего не ценил, не понимал. Все, что меня окружало, удивительную любовь родителей, невозможное соревнование богатства и милосердия - я воспринимал, как нечто нормальное, само собой разумеющееся. А все это было чудом! Но я это только теперь сознаю, когда все уже позади и ничего не вернуть…

- Я тебя понимаю, Василий, и поэтому не спешу утешать. Всякое испытание и страдание нам дается с какой-то целью. Пока мы не обнаружим эту цель, они глубоко ранят нас своей бессмысленностью. Но старые опытные люди говорят, что в конце жизни они обнаруживают смысл своих страданий и благодарят за них Бога.

- Да, может быть… Может быть и наша с тобой жизнь, со всеми ее страданиями, через пятьдесят или через сто лет будет воспринята, как чудо. Как и вообще всякая жизнь есть бесконечное чудо Божие. Но пока мы живем, мы этого не замечаем, не ценим…

4. Григорий Младший.

Дом адвоката Василия в Кесарии Каппадокийской стоял недалеко от Камулианских ворот на углу широкой улицы Артемиды и Хлебной улицы. Он состоял из трех смежных домов, купленных в разное время. Собственно угловой дом и соседний по Хлебной улице (во дворе которого располагалась конюшня) считались половиной для бедных. В угловом - жила прислуга и сироты. В доме с конюшней была устроена странноприимица для бездомных. А дом самого адвоката выходил на улицу Артемиды. У входа в него стояли низкие каменные скамейки для просителей. Семья Василия никому не отказывала в помощи. Нуждающиеся, один за другим, приглашались в просторный атрий, окруженный малыми спальнями, чтобы здесь, в тишине и прохладе, дождаться хозяина. Бесчисленная прислуга сновала вверх и вниз по внутренним лестницам, суетилась при кухне, во дворе и в пристройках.

И все же после смерти адвоката казалось, что дом опустел. Вдова его Емилия в глубоком горе заперлась в комнатах гинекея с годовалым сыном Петром и не показывалась на людях уже много дней. Все заботы по хозяйству взяла на себя ее старшая дочь Макрина.

- Нет, нет, Агафон! – говорила она кучеру. - Не этих породистых лошадей для парадного выезда. Запряги мне крепких горных мулов. Я же говорила, что еду в Севастию.

- Ты едешь в наше армянское поместье, сестрица? - спросил младший брат, который крутился возле конюшни и гладил лошадиные морды.

- Да, Григорий. Мне нужно проведать, как идут дела на вилле.

- Возьми меня с собой, сестрица!

- А твои занятия?

- Но учитель математики все равно не ходит в связи с трауром. А учителю греческого мама отказала.

Макрина знала об этом. Благочестивая Емилия не простила греку того, что он вздумал читать мальчику Апулея.²⁴ «Вот образец стиля!» – восклицал он. Но мнение Емилии было другим: «Образец греческой эротики и языческих суеверий!» Макрина вполне разделяла это мнение. Когда-то ее саму учили читать по псалмам Давидовым.

Теперь ей было уже около тридцати. Жених ее умер, а другого она искать не стала. Посвятила себя Богу и домашним заботам. Из братьев она серьезно воспринимала только двадцатидвухлетнего Василия, а в отношении младших чувствовала себя скорее второй матерью, чем старшей сестрой. И Григория она любила, как мать. Конечно, для мальчика в двенадцать лет три дня пути по горным дорогам - это целое путешествие. И, подумав, она согласилась:

- Собирайся. Только побыстрее!

- Я мигом!

Григорий пробежал со двора через прохладный атрий в свою комнатку, схватил шерстяную накидку, шляпу и кожаные сандалии на толстой подошве. Что еще? Попрощаться с Феосевией! Девочку он нашел в перистильном садике под навесом. В доме Эммилии воспитывалось несколько девочек-сирот, но эта была самая смышленая и хорошенькая.

- Представляешь! Я еду с Макриной в Армению!

- А я?

- А тебе я все расскажу, когда вернусь.

- А когда ты вернешься?

- Наверное, уже через неделю.

Глаза у девочки мгновенно наполнились слезами:

- Ждать целую неделю! Мне будет без тебя так скучно, Григорий!

- Но ведь я же привезу тебе разные подарки и рассказы! И потом больше ты не будешь скучать. Ну, до встречи, Феосевия!

Солнце было уже высоко, когда они выехали из города через Команские ворота и двинулись на северо-запад, огибая склоны горного хребта. Четырехколесная повозка с тентом и кузовом для поклажи резво катилась по проселочной дороге. Внутри изрядно трясло и подбрасывало. Но Григорий, весело ерзая на мягко обитой скамье, во все глаза смотрел в окно:

- А это что, сестрица?

- Ну ты же видишь - казармы нашего Кесарийского легиона.

- Такие большие! С двускатными черепичными крышами!

- Но ведь в легионе около тысячи солдат. Это целый городок. А вот и пригородные деревни.

За изгородями виднелись плоские кровли низких домиков, утопающих в виноградной листве. За ними возвышалась увитая плющем колоннада древнего храма Сабазия.²⁵ Но чем дальше от столицы, тем более пустынным и диким выглядел ландшафт. Справа дорогу теснили рыхлые скалистые отлоги, спускающиеся террасами и конусовидными горками. Слева тянулась унылая каменистая равнина, уставленная каменными столбами с грибовидными шляпками. Все это было выточено ветрами и дождями из застарелой лавы, которую некогда извергал вулкан Агрей.²⁶ Тысячи лет эрозии придавали ей самые причудливые формы, напоминающие гигантские стволы.

- А скоро будет лес? - спросил Григорий.

- Какой лес?

- Ну, в котором спасалась бабушка и дед во время Великого гонения. Там еще жили разные дикие звери, медведи и волки, но они не тронули исповедников. А горная коза сама спустилась в урочище, чтобы напитать отца молоком. Помнишь, ты рассказывала?

- Так это же не здесь, а в Понте. Ведь бабушка тогда жила в Неокесарии, в епархии Григория Чудотворца. Но отсюда до Неокесарии десять дней пешего пути²⁷. Туда дальше, вверх по течению Галиса, а от Севастии - через горы и через Ликос почти до самого Понта Эвксинского.²⁸

- Бабушка была ученицей самого Григория, моего великого соименника?

- Да не только твоего. Здесь все мальчишки названы Григориями в честь него. Ученицей ее вряд ли можно считать. Ведь ей было примерно столько же, сколько тебе сейчас, когда блаженный Григорий почил в Боге. Но, конечно, она его видела, слышала его проповеди и рассказы о его чудесах.

- А сама видела какое-нибудь чудо?

- Не знаю. Кажется, только исцеление отрока.

- А когда Григорий превратился в дерево?

- Нет-нет, это было гораздо раньше, в гонение императора Декия. И вовсе он не превращался в дерево, а просто Бог так отвел глаза гонителям. Они уже приближались к городу, когда Григорию было откровение свыше - удалиться со своей паствой на пустынную гору около маленького озера. Гонители вошли в город - а христиан нет. Стали допытываться. И, конечно, как всегда, нашелся человек, который закричал: «Ах, простите меня, я всех продам, потому что у меня жена и дети!».

- Да? Он так кричал?

- Наверное. Они всегда так кричат. И солдаты быстро пошли к горе. Увидев, что гонители приближаются, а укрыться негде, жители вошли в озеро, а Григорий встал с диаконом на молитву, воздев руки к небу. Гонители вернулись ни с чем, доложив, что гора пуста, только два дерева стоят неподалеку друг от друга, а внизу - заросшее тростником озерцо.

Григорий обожал эти рассказы и семейные предания, готов был слушать их снова и снова. В них открывался ему какой-то особенный чудесный мир, лежащий совсем рядом и все же сокрытый за ликом обыденности. Дорога шла на север, петляя по каменистым плоскогорьям, изрытым каньонами. На исходе дня подъехали к гостинице на берегу небольшого соленого озера.

- Вот здесь заночуем, - сказала Макрина.

Они вылезли из повозки и, разминая ноги, прошлись вдоль дороги. Легкий ветерок пробирался в густой листве над головами путешественников. Вокруг расстилалась обширная равнина, поросшая высохшей травой и уставленная пышными купами деревьев. Справа виднелись руины какой-то древней ротонды, у которой расположилась группа проезжих в разноцветных одеждах. Впереди блестела разноцветная гладь Соленого озера. Его ясный простор дышал торжественной тишиной и спокойной грустью. А за ним громоздились могучие уступчатые склоны хребта, за которые садился медно-огненный шар солнца.

- Сестрица, а можно я искупаюсь?

- Только не долго. И не заплывай далеко от берега. Просто окунись и приходи. Мы тут внизу будем ужинать.

- Хорошо.

Григорий быстро пробежал к берегу, нырнул под сень ветвей олеандра, скинул хитон и вступил теплые мирные воды. Вот уже и по пояс. Дно быстро уходит из-под ног. Он погружается в соленую сонную влагу и плывет, широко загребая руками. Что за дивное ощущение! Словно он растворяется в этой благодатной стихии! Вечное таинство омовения, очищения, обновления. Когда-нибудь и он примет крещение, как Макрина. И душа его полетит над водой, словно эти длиннокрылые вечерние птицы….

Григорий выходит на мелководье и бредет вдоль прибрежных тростников. Вот и пустая гора с сухим деревом на вершине. Словно оно протянуло корявые руки к небу. Заходящее солнце просвечивает сквозь них последними вишневыми лучами. Мальчик всматривается, затаив дыханье. Ну конечно! Как он сразу не догадался! А ведь чувствовал всю дорогу: вот это дерево! Уже и силуэт святого отчетливо вырисовывается на фоне гаснущего неба. Руки его молитвенно воздеты вверх, но лицо обращено к маленькому духовидцу. А тот, потрясенный, нагой, так и стоит, застыв у самого берега.

Это было первое из тех мистических откровений, которое изменили всю жизнь младшего Григория, будущего епископа Нисского. Второе произошло несколько позже, когда ему шел уже семнадцатый год. Григорий тогда готовил себя к должности светского оратора, с успехом изучал риторику и философию в лучшей Кесарийской школе. Накануне экзаменов он мечтал с головой окунуться в учебу.

Тут-то и прислали за ним из понтийского имения матери с просьбой прибыть в Аннисы на празднество перенесения мощей сорока каппадокийских мучеников.²⁹ Нельзя сказать, чтобы Григорий с большой охотой подчинился просьбе матери. Ехать в Аннисы надо было около трех дней. Уже входя во двор, он услышал мерное пение псалмов и понял, что это растянется на целую ночь. Торжество собрало так много христиан, что они уже не могли поместиться в доме, поэтому молебен решено было совершить в саду под открытым небом.

Григорий издали увидел вдохновенное лицо матери и, подойдя, нежно поцеловал ее и сестру.

- Приветствуй также и святых мучеников, - шепнула Макрина, указывая на урну с драгоценным прахом.

Ее окружало несколько престарелых женщин, скорбных и радостных одновременно. Хотя с момента казни мучеников прошло уже тридцать пять лет, вдовы и даже матери многих из них еще жили в Кесарии и окрестностях. И касаясь губами их выцветших, соленых от слез щек, Григорий вдруг снова вспомнил благодатные вечерние воды Соленого озера.

Он знал, что все сорок мучеников были каппадокийцами, храбрыми воинами, которые вышли победителями из многих сражений. Гарнизон их стоял в Севастии Армянской, когда началось гонение Ликиния, восточного соправителя Константина Великого. Воины-христиане отказались принести жертву языческим богам. Тогда ревностный язычник дукс Агриколай велел заключить их в темницу. О происшедшем было доложено императору. Вскоре в Севастию прибыл его доверенный сановник Лисий. Он-то и приказал подвергнуть упрямцев неслыханному доселе мучению.

Стояла зима. Снежные вершины гор дышали морозом. Святых воинов раздели донага, вывели на лед горного озера и поставили под стражей на всю ночь. А чтобы сломить их волю неподалеку на берегу растопили баню. В начале третьей стражи³⁰, когда холод стал нестерпимым, один из воинов не выдержал и бросился в баню. Остальные же предпочли замерзнуть, но не изменить Христу. Под утро стражник по имени Аглай взглянул на озеро и увидел, что над головой каждого мученика появился светлый венец.

Аглай насчитал тридцать девять венцов и понял, что бежавший воин лишился Царствия небесного. Тогда с криком «И я - христианин!» - он сбросил с себя одежду и присоединился к мученикам. Это было зачтено язычнику вместо крещения и он сподобился жизни вечной. А тот воин, который надеялся отогреться в бане, был утром найден мертвым. Видимо угорел….

Григорий с детства знал о подвиге своих земляков и гордился им. Но здесь их всех еще помнили по именам. И, чтобы не обидеть никого из пришедших родственников, решено было почтить память каждого мученика отдельной молитвой и песнопением.

Это уже слишком, с досадой подумал Григорий. Усердие явно не по разуму. А ведь я мог бы повторить за это время весь сборник Ливания!

Сначала он исправно пел вместе со всеми молитвенные песнопения и псалмы отдельно Кириону, отдельно Кандиду, Домну, Исихию, Ираклию, Смарагду, Евнику, Валенту, Клавдию, Приску, Феодулу, Евтихию, Иоанну, Ксанфию, Сисинию и другим. Но затем утомился и вышел побродить по ночному саду, залитому бледным лунным сиянием.

Этот свет таинственно мерцал на листьях и серебрился на крыше старой беседки, где Григорий играл еще мальчиком. Здесь все пахло детством, чайными розами, высокой сочной травой, в которой пели цикады. Которая даже отцу была по колено, а старшему брату Василию по пояс. Теперь в ней неестественно ярко искрилась ночная роса. Григорий уже хотел сойти в сад, но в ужасе остановился на пороге беседки. Нет, это была не роса!

Эти искры были прахом сорока мучеников, сожженных по приказу гонителей и брошенных в быстрые воды Ириса и Галиса.

Тогда Ирис вышел из берегов и затопил луга, где брали землю для этого сада. Каждая частица святого праха несла часть общей картины. Снова увидел он ледяное озеро, по которому ночной ветер гнал снежную порошу. И светлых нагих мужей, которые стояли, воздев руки в безмолвной молитве. Он не смел даже пройти мимо них и с ужасом чувствовал, что в теплой беседке он обречен задохнуться, как тот изменник в натопленной бане. Напрасно он плакал и умолял о прощении. Воины так глубоко ушли в предсмертную молитву, что не замечали его. Только один из них по имени Аглай сжалился над ним и протянул руку. С криком «И я - христианин!» Григорий вступил на лед и…. проснулся.

Но сон ли то был? Слишком ярко мерцала роса в саду и звезды незнакомым огнем догорали на предутреннем небе. Вдали холодно сверкали вечные снега на вершинах хребта Акдаг. И одинокий женский голос пел за деревьями извечный псалом: «Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей…»

С того памятного утра все изменилось в душе Григория. Он оставил риторические занятия, принял святое крещение и получил сан анагноста (чтеца) в Кесарийской церкви.