ЗАМЕТКИ

Конец века почти не запомнился. Работали в своей фирме с утра до ночи. Ну, были, конечно, «разводки» и даже один поучительный «наезд». Вот его я хорошо помню. Помню, как наша диспетчер Таня, прикрывая трубку рукой, прошептала:

- Это Вас! Это опять ОНИ!

И по тому, какие «страшные глаза» она при этом сделала, я сразу понял, КОГО она имеет в виду.

- Да. Генеральный директор фирмы «Колорадо» слушает, - произнёс я, имитируя обычный деловой тон.

- Привет, начальник! Встретиться нам всё равно придётся, но от тебя зависит, будет это по-хорошему или по-плохому.

- Представьтесь, пожалуйста, - сказал я, унося трубку радиотелефона в свой кабинет.

- То есть, кто мы такие? – хохотнули на том конце провода. – А это тоже от тебя зависит. Может быть, будем даже «крышей», если сговоримся о цене.

- И какова цена вопроса? – поинтересовался я.

- Вот об этом и поговорим при встрече.

- Но расценки-то какие?

- Ну, меньше штуки не берём, - голос в трубке был хрипловатым, весёлым и снисходительным к моей непонятливости.

- Баксов? – опешил я. – Исключено! Не будем даже говорить об этом?

- Так значит, отвергаете наше деловое предложение? А мы уже затратились! В понедельник приедем с разборкой. Два дня у тебя, начальник. Подумай!

Зазвучали гудки.

Я выключил трубку, вытянулся в кресле и привычно сделал несколько равномерных вдохов, а затем стал повторять про себя магическую формулу:

«Я спокоен, совершенно спокоен. Бизнес всецело рационален. Никаких эмоций. Только рациональное решение проблемы». Разве я не знал, что это когда-нибудь должно случиться? Если мы на плаву, значит, бизнес удачен. А если он удачен, то надо делиться с целой оравой дармоедов: арендодатели, пожарники, инспекторы, крыша… До сих пор мы обходились без крыши – слишком дорогое удовольствие. И вот теперь за это надо расплачиваться. Или не надо? Ведь бизнес-план не предусматривает. Но реальность требует… Да какая это реальность? Абсурдный кошмар… «Бизнес рационален?» Спокойно! «Никаких эмоций. Я совершенно спокоен».

- Вы спите? – удивилась Таня, заглядывая в дверь. – Мне бы трубку…

- Я молча отдал ей телефон и прошёл в кабинет жены. Она стояла у огромной, во всю стену, карты города и планировала развозку на понедельник. Карта была истыкана разноцветными кнопками, и всё это были точки сбыта. Обычно я ездил вместе с водителем, и пока он отгружал товар, успевал получать деньги. Благодаря тщательно продуманному планированию маршрутов и адской работоспособности, мы с одной единственной машиной охватили весь город. Понятно, почему ОНИ решили, что мы – могучая фирма и меньше штуки с нас брать нельзя.

- Прервись. Может быть, придётся отменить развозку, - сказал я.

Жена удивлённо подняла глаза:

- Это ещё почему?

- ОНИ опять позвонили и вышли на меня. Просят тысячу баксов, или приедут с разборкой. Есть только два варианта: закрыться сразу или срочно сменить офис.

- А если обраться в милицию?

- Там тоже бесплатно не крышуют и не вмешиваются в разборки с бизнесменами. Даже заяву не примут. Скажут, как всегда: «Нет состава преступления. Вот когда вас убьют, тогда и приходите».

Чего же мы стоим? Ведь конец дня! Надо срочно грузить самое главное: компьютеры, документы. А склад? Куда его девать? Как оставить специально оборудованную погрузку? А телефоны? Ведь клиенты будут звонить сюда! Нет, не получиться…

- А платить каждый раз, когда им вздумается, по тысяче баксов получиться? Ведь это шесть тысяч рублей!¹

- Может быть, показать им, какими трудами мы держимся на плаву, когда они приедут с этой, как её?...

- Разборкой. Я не знаю, что в точности означает это слово. Кажется, «погром». Ещё говорят «наезд». Это всё – блатной жаргон – сейчас уже общепринятый. Вся страна сейчас живёт по блатному «закону», потому что «демократия» у нас «блатная». Думаю, что не убьют, но напугают – уж точно. Сотрудники, конечно, разбегутся…

- Замолчи! Столько трудов и всё напрасно? Этого нельзя допустить! Надо что-то придумать. Ведь ещё два дня! Ну не будь же таким пессимистом! Думай! Всё-таки ты – директор.

И вот я хожу и думаю. О чём? О том, что в христианской традиции такие вещи называются «испытаниями». Что испытывается? Ну, разумеется прочность приобретённой веры. Верный должен проявить её не только в повседневной, но и в сложной ситуации. От одной сложности к другой вера закаляется, пока не становилась всеобъемлющей. В моём случае всё едва ли не наоборот. За суетой бизнеса и в храм не хожу иногда неделями. Разумеется, искушения не заставили себя ждать.

С этими мыслями я и пришёл на исповедь в храм святой Екатерины к знакомому священнику. Когда-то, ещё до его рукоположения, мы дружили весьма коротко. Поэтому я был уверен, что он хотя бы поймёт меня, а может быть, и посоветует что-нибудь:

- Понимаете, отец Георгий, ОНИ объявились внезапно и требуют таких денег, которых у меня просто нет. Угрожают «наездом». И мне кажется, что после понедельника я, если и уцелею, то уже не сохранюсь в качестве верующей личности, а превращусь в очередную рыночную «тварь дрожащую». Поэтому я поспешил к вам на исповедь, знаете, как перед смертью. И, в общем-то, впервые понял, в чём должен каяться:

Я много размышлял обо всей нашей ситуации сегодня ночью и пришёл к выводу, что сам во всём виноват. Когда два года назад решалась судьба страны, я безответственно проголосовал против всех. Я был уверен, что «оба хуже», что борьба «вчерашнего дня» (Зюганов) с «позавчерашним» (Ельцин) не имеет смысла. Что от моего выбора ничего не зависит. А ведь демократия, это – как пароход, управляемый из каждой каюты. Если всем всё равно, то «Титаник» идёт на айсберг. Выбор совершается только однажды, а потом мы становимся заложниками своего выбора и уже ничего изменить не можем. Тогда был как раз такой случай и сейчас мы должны нести всю ответственность за свой выбор. Неужели я думал, что реставрация капитализма меня не коснётся? Вот она коснулась, и я, по крайней мере, сознаю, что должен искупать свой грех. Поэтому я не прошу у Бога снисхождения, а прошу только сил, чтобы перенести всё это… Да будет не моя, но Его воля! Больше всего мне страшно вообще не за себя, а за жену. Она очень уставала в последнее время. А в Церковь ходить было, конечно, некогда. Не знаю, остались ли у неё какие-то душевные резервы…

- Я принимаю вашу исповедь. Но, думаю, что если бы вы проголосовали за другую кандидатуру, то всё равно бы каялись потом. Нам всем устроили выбор не между добром и злом, а заставили выбрать из «двух зол» - «меньшее». Но когда мы выбираем «меньшее зло», оно становится абсолютным. Так уж устроена эта механика. То, что мир идёт не к «светлому будущему», а к катастрофе, было открыто ещё в Апокалипсисе апостола Иоанна. Понятно, что это мало вас утешит, и всё-таки попытайтесь поместить свою ситуацию в более общий контекст. Вы сразу увидите, что она не безнадежна. Правда, конкретно я ничего не могу сказать, но буду вопрошать Бога во время совершения таинства. Я часто это делаю и, конечно не всегда, но иногда получаю очень точные ответы.

Разумеется, я поблагодарил и остался на службу. Правда, слушал её невнимательно, постоянно отвлекаясь на свои предположения о завтрашнем дне. А после причащения остался у алтаря, подождать отца Георгия. Он вышел бодрый, весело улыбаясь, и сразу подошёл ко мне:

- Представьте! Относительно вас был ответ – и совершенно отчётливый: Ничего не бойтесь. Только веруйте.

Я вышел из храма, как на крыльях и поспешил к жене:

- Где план завтрашней развозки? Давай! Я сам поеду.

- Как! Ты нас оставишь одних?

- Не бойтесь! Ничего у НИХ не выйдет. Но на всякий случай никому не открываете. Я буду вам звонить с маршрута.

Действительно, я звонил почти из каждого магазина, и каждый раз узнавал, что рабочий день проходит без приключений. Наконец, уже под вечер, наша пустая «четвёрка» подъехала к офису. Надо сказать, что офис, который мы устроили на Таврической улице, был прежде обычным подвалом, и вход в него до сих пор идёт из длинной, как кишка, подворотни. Ныне эта подворотня закрывается мощными пневматическими воротами, но они принадлежат совсем другому СП, полумафиозному и весьма богатому. У входа в него, справа от ворот постоянно дежурит вооружённый до зубов охранник в зловещем пятнистом комбинезоне. Но это, конечно, маскарад. Мы с ним обычно мирно покуриваем в конце рабочего дня. Вот и сегодня я достал сигаретку, прикурил и по-приятельски осведомился:

- Ну, как день прошёл?

- Да нормально. Ну, приезжали тут какие-то… Типа крутые…

- Ах, всё-таки приезжали? Когда?

- Да после обеда уже. Спрашивают: «Начальник у себя?» Я говорю: «Шеф никого не ждёт. Вот он уже уезжает». Они поскребли свои репы и укатили.

Я слушал с открытым ртом и одновременно видел весь этот сюжет, словно в немом кинофильме: Вот бесшумно открываются глухие пневматические ворота. Вот выезжает из бесконечной глубины черный бандитский джип богатого соседа. А блатные, приехавшие ко мне, скребут свои затылки и решают: «Уж слишком круто! Лучше не связываться».

Меня спасла случайная ошибка? Конечно, нет! Спасает лишь воля Божья, которая с изяществом необыкновенным расставляет в нужных местах спасительные случайности. И творит весёлые чудеса для причастных Ему. Теперь я понял, что «быть» в этом мире можно только будучи причастным. Ибо человек существует не как автономный атом (демократическая модель), но как часть живой мировой ткани.

Правда, это спасение оказалось не вечным. Господь всё-таки показал, что ельцинский блатной капитализм Ему не угоден. Вскоре грянул дефолт августа 1998 года. Ничто не уцелело: ни блатные, ни наши поставщики, ни наша фирма.

Какое-то время, на самом рубеже веков, я работал в магазине – сначала простым грузчиком, потом кладовщиком и, наконец, товароведом. По контрасту со всем предыдущим эти месяцы запомнились мне, как самые счастливые во всей постперестроечной жизни. Шутка ли! Я был никому и ничего не обязан. Снова ощущал уже забытый вкус внутренней свободы. Снова восстановил свою религиозную жизнь, постоянно читал Писание и регулярно молился.

Работа в магазине была не сложной – два дня через два. Коллектив исключительно женский и довольно милый. Женщинам, в сущности, надо так мало! И меня они терпели уже только за то, что не ругаюсь матом, и за отсутствие «вредных привычек».

- Ты совсем, что ли, не пьёшь? – недоверчиво спрашивала меня директриса. – Что-нибудь с желудком?

Я не хотел вдаваться в подробности и отделался ничего незначащим:

- Батюшка не благословил.

- А… так ты из этих! – понимающе произнесла директриса и сделала значительные глаза.

На следующий день я заметил, что все от меня шарахаются, как от сумасшедшего. Впрочем, это длилось не долго, так как никаких безумных речей я не произносил и ничего странного не совершал. Но однажды, подавая хлебные лотки в отдел, услышал почти панический голос директрисы:

- Виктор! Где Виктор? Позовите его скорее!

Не на шутку перепуганный вбежал в кабинет и сразу увидел работающий телевизор.

- Смотри! Твоих показывают, - свистящим шёпотом произнесла директриса.

Шёл репортаж о каком-то посёлке, где новый батюшка основал приют для местных бомжей и люмпенов. Когда я вошёл, камера как раз скользила по их лицам. То были вполне узнаваемые лица бывших учителей, геологов, инженеров. Я ещё помнил их свободными, и независимыми, полными «достоинства сынов Божьих». Теперь все эти люди были доведены реформами почти до животного состояния. И вот их впервые за много лет накормили, обогрели и повесили им на шеи новенькие оловянные крестики. Конечно, они были рады. Молодой розовощёкий батюшка с умилением тараторил о том, что у него «лучшая в мире паства», что они все «как дети» и верят всему, что он говорит.

Я слушал его, с трудом преодолевая чувство возрастающего омерзения. Так вот, что требовалось для торжества Церкви! Или это неосознанная месть иерархии за годы советского пренебрежения? Опустить людей до состояния сумасшедших и наслаждаться их слабоумными улыбками и детским лепетом! Разве этого добивался Христос, желая, чтобы человек сам свободно пришёл к Нему?

Репортаж кончился. Директриса вопросительно смотрела на меня.

- Да, прямо подвижник. Ведь мог бы себе ещё одну иномарку купить, а он людей кормит, - выдавил я, пряча глаза от стыда.

Глаза – вот что выдаёт нас в первую очередь. Ни одно свободное существо не может иметь таких просительно-выжидающих, рабски преданных глаз, как эти новообращённые. Признать, что я имею с ними что-то общее, совершенно невозможно. Уж я-то буду бороться до конца и никогда не пойду на поводу у этого режима и благословляющей его Церкви. Или нет? Ведь я ещё ни разу не голодал по настоящему, а голод не тётка. Заскребёт в желудке – и поползу на паперть… Или всё-таки не поползу? Жизнь стоит прожить уже только для того, чтобы узнать ответ на этот вопрос.

Только я так подумал, как совсем рядом (прямо в ухе) услышал печальный вздох и шепот:

- Вот он – грех гордыни… Не верь себе!

Помню, я даже оглянулся, чтобы посмотреть, кто это сказал. Но в кабинете были мы одни. Мне часто бывают голоса – но, преимущественно, перед сном. А здесь всё происходило наяву, так что пришлось поломать голову. Ведь мы привыкли думать, что совесть (стыд – явление совести) – чуть ли не голос Божий в человеке. И вот оказывается, что это не так: «Не верь себе!» Но чему же тогда верить?

Впоследствии я нашёл у одного подвижника целую градацию состояний совести, которая, оказывается, бывает не только здравой, но и больной, «онемевшей» и даже «сожжённой!» Мы не можем сами оценить своё состояние и должны следовать внеличному церковному опыту. Именно поэтому никогда не следует осуждать Церковь. Ведь в Церкви живёт Дух и это осуждение есть хула на Духа Святого. Но, конечно, земная Церковь состоит из несовершенных людей, которые, в большинстве, являют собой мерзкую карикатуру на дело Христово. Этим не следует соблазняться, потому что мы и сами – из их числа.

Жизнь приходилось начинать сначала, потому два года отработал я в котельной на Петроградской стороне. И от тех лет осталась несколько примечательных записей. Самая любопытная из них:

«Подпиточный насос у меня старый, не справляется с водоразбором, поэтому сегодня ночью котельная опять встала. Но ПЗК не сработал – заел. Я спешно отключил оборудование, забыв, что трехходовой на 4-м котле сифонит, а рабочий кран проворачивается. Поэтому, когда после восстановления давления снова включил ЗКУ, пламя вдруг вырвалось из топки длинными, медленными факелами, охватив ТЭК и весь фронт оранжевым ореолом.

Я смотрел на это в каком-то оцепенении, ожидая страшного взрыва. Но котел, бесшумно полыхнув, включился «само собой». И только тогда, подскочив к рабочему крану, увидел по риске, что он открыт полностью (вообще не закрывался – только рукоятка провернулась)! Почему же я не взорвался вместе со всей котельной? Еще размышляя над этим чудом, услышал звонок в дверь. Хотя жильцы иногда звонят нам, но время было позднее, и я отворять не стал, а только выглянул в глазок:

- Кто там?

- У тебя все в порядке? – спрашивал женский голос.

- Слава Богу! – отвечал я, пытаясь разглядеть в свете фонаря странную фигуру бомжеского вида.

Она сказала еще что-то (кажется, что надо быть внимательным) и словно растаяла в ночи. А я на ватных ногах прошел в бытовку, плюхнулся в кресло и обалдело уставился в стену, на которой висела хранящая нас икона блаж. Ксении. Тут только меня осенило. Я и раньше слышал от здешних женщин, что лишь по милости блаж. Ксении еще работают котельные, доведенные до катастрофического состояния. Но не думал, что она так явно помогает в аварийных ситуациях.

А утром раздался стук в дверь: стучала моя сменщица Таня.

- Что, разве звонок не работает? – спросил я.

- Уже два дня! – отвечала она.

И действительно: звонок не работал. Но не приснилось же мне вся эта питерская мистика, с одной стороны - знакомая с детства, с другой – не укладывающаяся ни в какие рамки? И что толку теперь в философской систематизации, если мир настолько иррационален, и мое бытие так явно открыто для вторжения сверхсущего? Только на сердце остался теплый след благодатного касания, и чувство глубинной благодарности переполняет душу».

Я воспринимаю это благодатное посещение как доказательство того, что мистическая душа города ещё жива, хотя реформаторы уничтожают его с ужасающей быстротой, превращая в стандартный мегаполис, напичканный небоскрёбами, парковками, Лентами и ТРК.² Только этот район блаженной Ксении ещё уцелел. Здесь, на углу Лахтинской и Большого, они с Андреем Фёдоровичем жили с 1748 года. Сюда, в церковь ап. Матфия (ныне сквер на углу Ленина и Пушкарской) ходили молиться. И все эти Пушкарские, Зелейные и Разночинные – типично московские слободские лабиринты, планировка которых сохранилась со времён Петра и Анны Иоанновны. Только вместо деревянных домов здесь теперь каменные.

Самое же главное, что истинные чудеса совсем не похожи на то, что пишут в книжках («И явился ему архангел Михаил с огненным мечом…»). Они скромны и как бы случайны. Но внимательный взгляд всегда заметит, что за этой «случайностью» просвечивает иной план бытия. Надо только смотреть внимательно – тогда вся жизнь откроется, как чудо милости Божьей (чем она, в сущности, и является).

Ещё остались заметки о встречах с дворником Ильёй, которые так и просятся в какой-нибудь рассказ:

«По утрам всегда будит меня дворник Илья, который звонит в котельную и, громыхая мятыми вёдрами, начнёт набирать горячую воду.

Зачем ему каждый раз столько воды? Чистюля. Просто какой-то фанат чистоты! – думаю я, протирая глаза и торопливо сгребая со стола груду черновиков. – Это в портфель. А это – сразу в мусорное ведро и на помойку, чтобы никто не видел, чем я тут по ночам занимаюсь. Впрочем, никому это уже не интересно. Остаточный рефлекс от того времени, когда приходилось опасаться каждого ненароком оброненного листка…

Открываю дверь и выхожу в заснеженный, девственно белый двор, освещённый только разноцветными квадратами пробуждающихся окон. Впрочем, ещё и на помойке горит маленький празднично-яркий костерок. Видно ЖЭК опять не проплатил мусоровозам и велел сжигать отходы. Мне-то ещё и удобнее: сразу в огонь всё черновое несовершенство – словно его и не было, словно всё, как жизнь, сразу пишется в окончательном варианте.

Возвращаясь по только что расчищенной дорожке, ещё издали вижу дворника Илью, заросшего мохнатой бородой до самых глаз, над которыми качается нелепо огромная треухая ушанка. Он уже несёт наполнять свои громыхающие бадьи с помятыми бортами и опасливо косится на мой манометр:

- Ну, как давление? Позволяет?

- Пока ещё можно. Сейчас только прибавлю подпитку.

Обычно мы много не разговариваем. Но на этот раз он вынимает из кармана мятый листок ксерокса и смущённо показывает мне:

- Вот. В прошлый раз вы выкинули латинский текст. Я подумал: может быть по ошибке или в спешке? Может быть он ещё нужен?

- Да нет, я его уже обработал.

- Век четвёртый, наверное? – интересуется он, бережно расправляя бумажку.

- Начало третьего. Пра-сакраментарий святого Ипполита Римского.³

- То-то я и гляжу: Христос ещё именуется «Отроком», как в традиции до-государственной парадигмы.

Меня ничуть не удивляет, что дворник свободно читает по латыни. Я-то знаю, что питерские дворники – самые образованные люди в нашей стране. Почти все они бывшие интеллигенты и преподаватели. Но рыночная реформа оторвала их от поисков философского камня, вытолкнула их из обжитых кабинетов и лабораторий. И те, кто не погиб на свалках и в бомжатниках, осели на дворах. Если такой дворник не слишком опустился и не пьёт, то он является настоящим ангелом-хранителем своего дома.

- Ну, так если вы не против, я этот чудный текст приобщу к своей коллекции, - бурчит Илья, набирая вторую бадью.

- Пожалуйста. Приобщайте. А что, есть коллекция?

- Да, типа… - уклончиво отводит глаза он.

- Любопытно было бы взглянуть, - не сдаюсь я.

- Пожалуйста, заходите, когда будет время, - без всякого энтузиазма бормочет он и торопливо уносит вёдра.

Наверное, сам пожалел, что сболтнул. Да и что у него может быть за коллекция? Последние свои библиотеки они распродали ещё лет пять назад. Помню, я тогда купил в Старой книге «Историю» епископа Григория Турского (роскошное советское издание 1987 года) за совершенно смешную цену: 25 руб.

Сдав смену, возвращаюсь по хрустящему снежку через двор и в подворотне, выводящей на Малую Пушкарскую, снова вижу знакомую фигуру в треухой ушанке.

- Алло! Илья! Я всё на счёт коллекции. Как раз сейчас есть время посмотреть.

Из бороды напряжённо смотрят два немигающих глаза:

- Ну что ж, пойдёмте. Только не удивляйтесь. Это своеобразный алтарь.

- То есть вы церковный человек?

- Избави Бог! – ужасается он, протестующе мотая бородой, неистово тряся треухом. – Нынешняя церковь – это же просто декорация, ширма, крыша для нового режима. Что-то вроде партии начальников, которые не даром все там стоят в алтаре. Такая же лживая и гнилая имитация, как какая-нибудь «Единая Россия», тьфу-тьфу. Ничего святого там нет и быть не может.

- Попахивает донатизмом!⁴ – удивляюсь я. – Разве святость Церкви зависит от количества и качества начальников? Византийская Церковь тоже состояла из тупых начальников, которые к тому же мучили истинных монахов (вспомните историю Феодора Студита!), однако, никто не сомневается в её святости.

- А чем это кончилось? Где теперь эта Византия? Пришли мусульмане и всё подчинили. Патриарх стал поданным султана! Чудеса кончились. Святость иссякла. Нет, если жаждете Бога, надо вовремя повернуться к такой церкви спиной. И только тогда вы узрите благодатный свет первохристианства, ещё не задушенного в государственных объятиях.

- Ах, вот почему вы поклонник первохристианских текстов! – догадываюсь я.

- Не забудьте, что главный из них – Апокалипсис апостола Иоанна! Помните? «На челе её имя: Тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».

- Ну это-то какое отношение имеет к нашему времени?

- Самое прямое. Ведь великая блудница – это всемирная держава антихриста! Главный признак конца, указанный Иоанном, это глобальный режим: «Воды, где сидит великая блудница, суть люди и народы… Она же царствует над земными царями». И вот, когда наши начальники снизу до верху вдруг заговорили (да ещё с придыханием!) о глобализме, я понял: сие пророчество исполнилось! Ведь ещё десяток лет назад над словами «глобальный мировой порядок», «мировое правительство» и т.п. принято было хохотать. Потому что за ними маячили «всемирный жидо-масонский заговор» и прочие фобии. Сейчас же все только придыхают, а так называемых антиглобалистов выслеживают, как преступников, напрочь забыв, что Конституция России запрещает навязывание какой-либо идеологии.

- А глобализм – это идеология?

- Разумеется. Об этом красноречивее всего свидетельствует само окончание «изм». Дословно глобализм – это глобальный капитализм. То есть капитализм без смягчающих послаблений демократии. Совершенно законченная идеология тоталитарного типа, отрицающая всякую неторгашескую свободу, всякую мораль и всякую независимую религию. Ибо нельзя служить одновременно Богу и Маммоне. А если официальная Церковь благословляет глобализм (который является антихристианством), то и сама она становится антихристианской.

Мы входим в узкую парадную и почти ощупью пробираемся во тьме по каким-то чавкающим в воде доскам.

- Так вот где у меня утечка! – хмыкаю я. - И что же, по-вашему, надо вычеркнуть из христианства всё, связанное с официальной государственной Церковью? Вернуться в третий век? Но это какой-то протестантизм! Нельзя так явно отвергать Предание Церкви.

- А вы раскройте Евангелие! Что там сказано про это предание? «Устранили слово Божие преданием вашим… Отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти своё предание». «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому в Царство Божие», - бурчит Илья, тыча ключом в низенькую облупленную дверь. – Истинные христиане (нищие духом) – там, где беднее всего и грязнее всего. Вот почему мы – дворники и мусорщики, «соль земли», очистители мира. Символы нашего спасения – метла и лопата. А источник благодати – свалка и мусорная куча. Ибо эти, отвергнутые людьми вещи – главная святыня в очах Божьих. Вот наша хоругвь – эта половая тряпка!

Мы тщательно вытираем ноги и входим в коморку, полную сырости и душных испарений затопленного подвала. Откуда-то из боковой щели выглядывает бледное женское лицо, облепленное мокрыми спутанными волосами.

- Это жена стирает, – поясняет мусорщик. – Тоже ритуальное, почти божественное действо – прообраз очищения мира. А я каждое утро произвожу евхаристическое очищение двора и отбираю частицы этого священнодействия в жертву Господу. Вот она – моя коллекция!

Он отодвигает драную занавеску и демонстрирует поросшую сине-зелёными пятнами плесени комнатушку. В углу её стоит колченогий частично обугленный стол, заваленный грудой тщательно отобранных мусорных останков. Приглядевшись, я различаю среди спёкшегося праха голову куклы с выколотыми глазами, мятые обрывки чьих-то писем и рисунков, сломанные ножницы, огрызок химического карандаша, лопнувшую оправу очков, гипсовый бюстик Циолковского, вязаную варежку и несколько причудливых пуговиц самых разных форм и размеров. Вся композиция увенчана букетом засохших цветов, а со стены на неё взирают выцветшие фотографии незнакомых людей в старых рамках с разбитыми стёклами.

- Напоминает Раушенберга и вообще поп-арт шестидесятых годов, - изумлённо бормочу я. – Но всё это в стадии гниения и, кажется, весьма пожароопасным.

- Да, на этом алтаре предметы священной заброшенности тлеют и готовятся к воспламенению, - вдохновенно излагает мусорщик. – Именно на такой тлеющий алтарь нисходит Дух Божий и воспламеняет его. Ибо и сам дух тления и порчи есть переход из видимого в невидимое, то есть в небесное. Ведь Царство Небесное не даром уподобляется в Евангелии закваске, то есть прокисшему, испорченному хлебу. Царство на свалке!

- А я читал у английского исследователя Элиота, что городская свалка за южной стеной Иерусалима послужила прообразом не Царства, а той самой «геенны огненной».

- Ну да, - подхватывает он. – Весь мир обречён пройти через огненную геенну. Как сказано у апостола Петра, «нынешние небеса и земля сберегаются огню на день суда и погибели нечестивых человеков».⁵ Ведь огонь есть только ускоренное гниение. Но тот медленный тлен, который называется историей, перейдёт в мгновенный тлен, именуемый апокалипсисом».

«Печально, когда интеллигенты становятся мусорщиками, - меланхолически подумал я в тот день. – Они и богословие превращают в кучу мусора. Что дальше-то будет?

Господь скоро ответил и на этот мой вопрос. Весной снег сошёл и знакомая лопата замолчала. А вскоре ко мне в котельную постучался новый дворник, судя по внешности, узбек или таджик. Спросонья я приветствовал его общепризнанным:

- Салям алейкум!

Мусульманин растянул своё широкое лицо в белозубой улыбке:

- Валейкум ассалям!

И сразу стало ясно, что гнилая византийщина и упадочные интеллигентские секты подошли к концу, а на их месте воцаряется здоровый традиционный ислам».

По сравнению с бизнесом и даже с магазином, котельная жизнь – это блаженное возвращение в социализм. Это рай земной. Но, как мы помним, в раю-то и начались искушения. В бизнесе не до них. Приходишь из офиса в одиннадцатом часу с чугунной от прайсов головой, падаешь в кровать и засыпаешь с минеей в руках.

Тем только и хорош бизнес, что избавляет от заповеданной христианину борьбы со страстями. Ну, какие могут быть страсти при всегдашнем цейтноте? Самая опасная из них, гордость, отметается в первую очередь, ибо, чувствуя себя винтиком рыночного механизма, постоянно сознаёшь собственную рыночную стоимость (близкую нулю). Сластолюбие? Об этом смешно и говорить (от всего этого культа «сисек-писек», вылезающих Интернете и везде, уже просто тошнит). Сребролюбие? Но знаешь, что весь доход уйдёт на скрытые взятки, и думаешь только о том, как остаться на плаву. Чревоугодие? Тоже не до него, когда жрёшь впопыхах, за клавой, не помня что. Гнев? На это уже просто нет сил. Уныние? Да, пожалуй. Из всего букета святоотеческих страстей именно «депрессуха» есть постоянный спутник бизнесмена. А как подумаешь, что мы сами для себя выбрали эту рыночную жизнь, так просто выть хочется.

Совсем другое дело в котельной, которая во многом схожа с монастырской кельей. На дверях объява: «Посторонним вход воспрещён». Жёсткий распорядок обязательных дел. Но ты один: можешь читать что хочешь, думать, о чём хочешь. И вот это, оказывается, самое опасное. Искушения здесь тонкие, едва уловимые – даже от иконы, от молитвы (потому что келейная молитва требует особого навыка, а он утерян). От этого периода сохранилось несколько выразительных заметок, которые я берегу.

6 мая 2002 г.

На Пасху дежурил и смотрел её на работе по TV. Правда, показывали не столько патриаршую службу, сколько чету Путиных, в честь которых храм Христа Спасителя был оцеплен чуть ли не войсками, так что вход в него был воспрещён не только простым смертным, но даже корреспонденту «Известий» (06.05.02). Комментарий к службе был доморощенно-символический и такой ужасный, что решил не искушаться.

Утром пошёл в Варшавку постоять со свечками. Но из-за свечного ящика глянула на меня такая дивная икона, что я почти всю службу простоял, украдкой её рассматривая. Это, конечно, София Новгородская. Она здесь крылата, как апокалиптическая «жена», которой «даны были два крыла»,⁶ и вся огненна, словно отсвет той начальной вспышки творения, которая породила вселенную: «От века я помазана, от начала, прежде бытия земли. Я родилась, когда ещё не существовало бездны… когда ещё Он не сотворил ни земли, ни начальных пылинок вселенной…»⁷ Кстати, круглый камень под её ногами обозначает именно Землю, а корона – почти такая же, как на Софии с Изенгеймского алтаря (которую венчают ангелы).

Облачённая в царскую далматику, она восседает на золотом престоле, подпираемом огневидными столпами, ибо сказано: «Премудрость построила себе дом (т.е. Церковь), вытесала семь столбов его…» и т.д.⁸ В руках у неё кадуцей и свёрнутый свиток, символизирующие таинственную власть над душами. Её окружает бирюзово-небесная сфера, пронизанная солнечным сиянием (всё-таки это «жена, облечённая в солнце»!⁹), т.е. сиянием благодати, исходящей из апофатической тьмы горнего неба. Оттуда же бьют огненные столпы, именованные по семи дарам Духа Святого, открытым Исайе.¹⁰

Одесную Софии в позе адорации предстоит Приснодева, в пречистом лоне Которой непорочно воплощается Младенец-Христос. Другой Христос или, точнее, предынкарнационный Логос (в виде поясного Спаса) изображён в ещё одной бирюзовой сфере, помещённой над сферой Софии, так что обе они образуют «восьмёрку» божественной бесконечности. На неё то и указывает поднятая рука Предтечи, стоящего слева. Причём при внимательном рассмотрении видно, что персты Крестителя сложены в старообрядческое крестное знамение, которое здесь символизирует двойную (небесно-земную) природу Софии (поскольку Она есть воплощённая в материи предвечная идея Бога о мире).

Сверху композицию венчает ещё один апофатически-тёмный разрез пространства с голубой аурой по краям. В центре его «великий белый престол»¹¹ последнего суда, который обнаружит степень нашего соответствия своему софийному замыслу. Он покрыт кроваво-красным антиминсом, на котором возлежат престольный крест и книга судеб, к которой приступают шесть ангелов в огненных хитонах с золотыми крыльями.

Сознаюсь, что красочные контрасты и многозначительность композиции настолько заворожили меня, что даже забыл мудрое предостережение отцов: не рассматривать икону во время молитвы. Здесь была, несомненно, одна дразнящая загадка. Вся иерархия и расположение персонажей прикровенно намекали на то, что Логос через Софию воплотился в Деве Марии. Поэтому София здесь – отдельное от Христа существо (даже не имеет Его крестчатого нимба), хотя не менее царственное, вечное и полное благодатного огня. Не потому ли почти всё пространство иконы (за исключением апофатических разрывов) залито ослепительным сиянием, выражающим лучистую светоносность предвечной идеи идей?

Словом, я не выдержал, купил икону и принёс её домой. Здесь только с помощью лупы разобрал микроскопическую надпись на маленьком свитке, который Предтеча держит в левой руке: «Се Агнецъ Божий, вземаяй грехи всего мира. Покайтесь!» И стало мне очень стыдно.

9 мая 2002 г.

День выходной и снова полный искушений. Последнее, что осталось прихватизировать режиму – великую Победу коммунистов. На этой основе пытаются сварить чудовищный коктейль квасного патриотизма, где в ход идёт всё: открытие памятника Александру Невскому, звёздные концерты, фильмы про Сталина («Падение Берлина»!) и ширпотреб эпохи застоя («Освобождение» и пр.).

Ельцин (в первый период своего царствования) всё-таки был честнее: решил уничтожить империю и уничтожил, вернул всё, что закрепили за нами Ялтинские соглашения и, соответственно, всякие там «дни Победы» отменил. Потому что, какая может быть «Победа», если все её выигрыши возвращены «проигравшим»? Возобновили Парады только в 1995 г, когда началась 2-я избирательная компания ЕБН. В дневнике того времени осталась запись:

«И власти испугались. Они сообразили, что нельзя вот так просто «отменять» праздники, потому что ушедший в глубину праздник консолидирует сильнее. Сразу по неслышной команде включились все «независимые» СМИ и стали трещать про 50-летие Победы».

Теперешние парады вдвойне кощунственны, потому что одновременно рушат армию, сдают страну, хоронят договор 1972 года по ПРО и готовят к приезду Буша унизительный договор о разоружении. И вот чтобы отвлечь от этого масштабного предательства бывший народ, заваривают рекламную шумиху с парадами. Но реальность не даёт себя обмануть. И сегодня всю страну облетело известие про взрыв праздничной колонны в Каспийске вражеским фугасом (ранено ок. 150 человек, уже скончалось 35, из них 12 детей). А ведь НАТО ещё пока далеко. Что будут говорить, когда могучий вражеский блок встанет у самых границ? А день этот неизбежно придёт (правда, думаю, - уже после ухода нынешнего президента).

16 мая 2002 г.

Число погибших в Каспийске достигло уже 45-ти человек. У меня снова искушения. Сегодня вечером в Думе был продавлен немцовско-гайдаровсий вариант закона о свободной продаже земли. Но это же катастрофа! И такая внезапная… Ибо и года ещё не прошло с 21 сентября, когда клялись учесть интересы народа. Но никакого даже намёка на всенародный референдум, который по конституции должен решать такие судьбоносные вопросы. Закон прошёл, как «средство инвистиционной привлекательности» к приезду хозяина (т.е. Буша). Впрочем, и народ не особенно обеспокоен тем, что его скоро будут продавать, как крепостных – вместе с домами и деревнями. Может быть потому, что в церквях нынче проповедовали о толерантности. «Толерантность» - неожиданное слово в устах православного батюшки, но «терпимость» ещё хуже (сразу вспоминается «дом терпимости»).

На самом деле православие опасно для России именно своей пассивностью и об этом надо говорить со всей откровенностью. Ибо смиряться следует только перед Богом, а не перед злом. У нас же всё время получается, что, если Бог «попускает» зло, то и «зло от Бога», т.е. его остаётся только терпеть. Кощунственная мысль! «Бог не виновник зла» (прп. Иоанн Дамаскин). Откуда у нас сие? Не оттого ли, что из нашего канона произвольно изъяты книги Маккавейские¹² - священные книги, повествующие о том, что освободительная борьба народа за свою землю угодна Господу?

9 июня 2002 г.

Днём ездили с женой на нашу Елеонскую гору, где всё совершенно заросло и трава по пояс. Цветёт сирень и пахнет чем-то трансцендентным, а каштаны и боярышник уже отцвели. И никого! Лежим на краю поля Малого базиса. Над нами полувековая берёза, словно зелёный небоскрёб, пронизанный солнцем. Верхние этажи её развеваются воздушными потоками и эти дуновения душистого банного аромата холодят наши обнажённые тела там, где их не ласкают горячие благодатные лучи. Листаю томик Экхарта и в знаменитой Кёльнской проповеди неожиданно нахожу:

«Сие дерево имеет духовный прообраз в Боге. Оно не просто содержит разум: оно есть чистый разум».¹³

Живое цветущее поле мерно дышит медовым настоем сурепки. Над ним качаются тяжёлые шмели, а над ними висят разноцветные стрекозы. Ещё выше – большие серебристые птицы и клубы облачного пара. И мы одни в самом сердце ещё пока непроданной земли, в царстве цветов и трав, где:

«… каждая травинка столь не похожа на другую и сие происходит от преизобильности блага Божия, кое Он преизобильно же изливает на все твари, дабы Его слава открылась ещё более… и все травинки в первичной пречистости едины суть, и все вещи суть единая вещь».¹⁴

Вот уж не ожидал найти у Экхарта это явно софийное по природе всеединство! И этот совершенно русский образ «священной земли», по смирению своему преисполненной благодати, ибо:

«Земля не может убежать слишком низко, небо истекает в неё и запечетлевает в ней свою силу… Такоже бывает и с человеком: всякий уголок есть для него откровение Божие».¹⁵

Возвращаемся под вечер с огромным букетом сирени и белых роз. И белый пух летит навстречу нашей машине, яко предвестник белых ночей. Только у столбов пухнут чёрные полицаи, расставленные в связи с саммитом. И совершенно зря – потому что беспорядки произошли в Москве (там, после поражения нашей сборной, толпы хулиганов, под видом болельщиков побили машины и разгромили магазины).