Записки совы.

В. Алымов: Этот фрагмент компьютерного дневника случайно попал мне в руки. Я почти ничего ни чего в нём не менял, даже имена. Только сократил некоторые сентенции, которые воспринимаются сейчас, как занудное политиканство (т.к. политика ныне уже совсем никого не интересует). По сути же это – записки совы о сове, некая метафизика совиности. Впрочем, пусть читатель сам разбирается, если заинтересуется.

                                                                   Только человек может отпасть от Бога. Только человек.

                                                                   Никакой зверь, никакая тварь: ни сова, ни кобра, ни мерзкий белый муравей не могут вполне ускользнуть из Божьей ладони в пропасть познания себя отдельно от Бога.

                                                                                             (Дэвид Герберт Лоуренс "Последние стихи")

«Я сова: живу по ночам. Днём я ослеплён бессмысленным мельканием реклам, оглушён дежурными слоганами навязчивого пиара. Но ночью весь этот гипноз с меня спадает. Пробуждается сознание и память. Я вдруг вспоминаю, кем был в прошлой жизни, и снова вижу себя на острове под сверкающим небом. Это особое небо – без солнца, без звёзд. Таким оно бывает только в пору белых ночей, с которых всё и началось. Потом были университетские ночи над книгами. А потом я стал, как тогда выражались, «религиозным отщепенцем». Отщепенцам же полагалось работать сторожами или операторами котельных, чтобы изучать всякую запрещённую отщепенскую литературу. Там ночные смены окончательно стали моей подлинной жизнью. Десять лет жизни! Но вот они и прошли.

Теперь я уволен. Уволен… Если бы только я один! Тогда это ещё можно было бы списать на случайность, на личную неудачливость. Но уволили нас всех, дабы утвердить железную поступь рыночных реформ. Котельные, конечно, мешали партии начальников прихватизировать квадратные метры в центре города.

Окончательно об увольнении нам сообщили как раз накануне Пасхи, верно рассчитав, что за праздничной суетой люди проглотят этот «подарок», и многие даже пойдут молиться за врагов своих. Многие, но не я. Всё-таки я из другой эпохи, в которой злу ещё сопротивлялись (Ильин). Не то чтобы я совсем уж не праздновал такие даты, как Воскресение Христово. Но с большей очевидностью для меня воскрес из небытия день рождения Ленина. С него и начну.

22 апреля 2006 г. 136-я годовщина со дня рождения В.И. Ленина.

В тот день я вернулся домой поздно. Софья Ивановна уже ушла в храм, оставив мне три освящённых яйца. Но я не стал их трогать, а пожевал обычные пельмени с морской капустой и развернул купленную по дороге газету «Шанс». Увы, этот номер убедил меня скорее в том, что «шансов» на выживание у меня практически не осталось. Вот когда я впервые осознал, что Ленин боролся за право на жизнь, которое теперь даёт только рынок. Ленин же хотел освободить личность от этого подчинения безличному.

Невольно потянулся к своей старой Библии и она раскрылась как раз на Послании Иеремии. Нет, никакой идол (даже идол рынка) не может быть Богом (подателем жизни): «Они не боги, посему не бойтесь их». Легко сказать! Мы сами виноваты в том, что изгнаны из социального рая и теперь обречены участвовать во всеобщей борьбе за существование, где, в конце концов, каждого ждёт неизбежный проигрыш. С этими мыслями прошёл на кухню и включил старенький соседкин теле-ящик, где в живых оставалось всего две программы.

По первой программе голая блондинка со стонами отдавалась жгучему брюнету.

По второй программе патриарх Ридигер кадил святым огнём кремлёвских начальников, стоящих в алтаре с постными лицами. Это было ещё скучнее, потому что тут невольно вспомнилось, что патриарх – крупнейший акционер того самого Газпрома, который вышвырнул меня на улицу без всяких средств к существованию.

Я снова щёлкнул кнопкой. Голая блондинка без устали палила из пистолета в жгучего брюнета, который красиво корчился и падал.

Ещё щелчок: патриарх медленно наклонял дикирий и трикирий, благословляя высоких начальников. Ну, полная безнадёга! С 96-го года началось это бесконечное благословение победившего рыночного беспредела. И с тех самых пор я перестал ходить в Церковь. Просто не в силах был понять, как она может благословлять эту анти-культуру, где каждый индивидуум обречён погибнуть в борьбе с другим в беспомощных судорогах одинокой агонии.

Я выключил ящик, в сердцах швырнул пульт в угол и вернулся в свой кабинет, где на столе белела бесполезная газета. В сгущающихся сумерках потерянно кружил по комнате. Но чем больше понукал себя к борьбе, тем больше овладевала мной полнейшая апатия. Сама мысль о том, что надо начинать жизнь сначала, перестала волновать меня и значила теперь столь же мало, как теле-манипуляции с дикирием и трикирием.

Вдруг я вздрогнул. Что-то с силой ударилось о стекло. За окном мелькнуло искажённое серое лицо с широко раскрытыми глазами и тут же исчезло. Некоторое время я стоял, оцепенев, прислушиваясь к надсадным крикам воронья во дворе. Затем крадучись приблизился к подоконнику. В полутьме мелькали зловещие чёрные крылья. Да что происходит?

Скорее удивлённый, чем испуганный, я сошёл вниз. Под окном у меня кипел настоящий воздушный бой. Воронья стая яростно атаковала большую призрачно-серую птицу, которая из последних сил цеплялась за кронштейн водосточной трубы. Но тут главный истребитель стаи снова пошел на таран и с такой силой врезался клювом в таинственного гостя, что пух из него полетел, как из подушки, а сам он сорвался и камнем рухнул на асфальт у моих ног. У него была большая круглая как шлем космонавта голова, и, когда я повернул её ногой, на меня глянуло отрешенное лицо с полуприкрытыми голубыми глазами.

Это поразило меня больше всего. Я никогда не видел, чтобы у птицы было лицо. Между тем, вороньё, торжествующе крича, носилось вокруг, вынуждая меня отступить. И я, конечно, отступил к своему парадному. Но потом, повинуясь какому-то безотчётному импульсу, поднял лежащее на асфальте существо. Поднял и, прижимая к себе, понёс в дом. За спиной у меня метались разочарованные крики.

Только войдя в квартиру, я спохватился, что не имею ни малейшего представления о том, кого спасаю. Может быть, это вообще инопланетянин, и что я буду делать, если он оживёт? Кошка Симка (правильнее: Серафима, т.к. я подобрал её в день преподобного Серафима Саровского) сообразила это ещё раньше меня: зашипела, выгнула спину и с отвращением заскребла лапой. На её языке это означало: «Что за чудище ты принёс? Фу, мерзость!»

Я положил существо на газету «Шанс» и бросился в комнату Софьи Ивановны. Там в углу ещё стояла кровать для собачки. Собачка недавно померла, а кровать была уютной, мягкой, с высокими бортами, к которым я быстро привинтил фанерные обрезки. А сверху натянул сетку из старой авоськи. Получилось подобие клетки.

Я поднял газету с существом и засунул за сетку. В это время оно уже пришло в себя и смотрело на меня пристальным тёмным взглядом. В этом взгляде совсем не было страха, но было какое-то царственное величие. Наверное, вот так же смотрел император Марк Аврелий на окруживших его германских варваров. Сходство с римским лицом придавал крючковатый с горбинкой клюв и большие прикрывающие глаза веки. Не взирая на свою растерзанность, существо не кричало, не стонало, а только наблюдало за мной с терпеливой усталостью. В этом стоическом терпении и таилось основное сходство с императором-стоиком автором моей любимой книги «Наедине с собой». Поэтому не удивительно, что я назвал своего таинственного гостя Маркусом. Думаю, это и было имя его сущности.

23 апреля 2006 г. Пасха Христова.

Всю эту ночь я провёл у ложа терпеливого стоика. Софья Ивановна принесла мне разных зёрен, и мы оба пытались накормить его и напоить. Но Маркус упорно отворачивался с выражением величайшего презрения. К утру он устал и заснул. Плюшевое лицо его сразу стало слепым и дремучим, а во всём облике отчётливо проступила неизгладимая печать леса и печать ночи. Я всматривался в него, интуитивно постигая это всецело ночное природное существо, которое, очевидно, легко сливалось с древесными стволами и могло часами терпеливо выжидать добычу, оставаясь невидимым до последнего решающего броска.

Боже мой, какие зёрна! С таким-то клювом ему, конечно, надо что-то бегающее по лесу. Но что?

Утром я почувствовал себя совсем другим человеком. Словно мне самому передалось благородное стоическое спокойствие духа и хищное цепкое чувство цели. От моей депрессии не осталось и следа. Я понимал только одно: нужно, во что бы то ни стало спасать Маркуса.

С этой мыслью ехал я по городу, умоляя Господа подать мне хоть какой-нибудь знак. Кажется, ещё никогда в жизни я не молился так истово. Не доезжая до улицы Фрунзе, я почувствовал какой-то внутренний толчок, и в глаза мне бросилась небольшая вывеска «Зоомаг» на дверях бывшего подъезда между «Миром обоев» и «Планетой керамики». Я соскочил с троллейбуса и вошёл в крохотное помещение. По стенам до самого потолка громоздились полки с клетками и аквариумами. В них сидели игуаны, огромные пауки, тропические лягушки, тараканы, и прочие диковинные существа. Не менее экзотично выглядел и продавец - с длинным лошадиным лицом и остроконечными рыжими усами.

- Что вам угодно? – спросил он со старинной питерской картавостью.

- Понимаете, ко мне залетела непонятная птица, и я всё утро провисел на телефоне, пытаясь хоть что-то о ней выяснить. Но день выходной и никуда не дозвониться. Только в зоопарке мне ответили очень холодно, что с птицами они никого не принимают, потому что боятся птичьего гриппа. Ещё на ветстанции согласились посмотреть. Но чтобы довезти туда Маркуса мне нужна переноска… Понимаете?

- Понимаю. А что всё-таки за птица?

- Я вам сейчас покажу, - отвечал я, доставая свой мобильник.

Продавец взглянул на экран дисплея, и рыжие брови у него полезли вверх:

- Не может быть… - пробормотал он. – А можно ещё раз? Да. Это, несомненно, Syrnium! Откуда он у вас? Я думал, что их уже не осталось…

- Я же говорю: прилетел прямо в окно. Его вороны заклевали. Что – редкая птица?

- Да. Это птица души.

- Как вы сказали? – опешил я.

- Не только я, но все древние авторы находили в птицах глубокое символическое значение. Например, ворон – птица мертвых. В мифологии ворон олицетворяет западную страну (острова блаженных). Сокол олицетворяет восток. Орел – верх. Курица – низ (поэтому «курица не птица»). А Syrnium – птица центра (в том числе мистического трансцендентного центра), птица рока, смерти и спасения. Она может быть послана для напоминания о бренности жизни, и сама может подхватить, унести в «тридевятое царство», «тридесятое государство». Это – птица души по преимуществу. Отлетела душа – человек умер. Отсюда легенда о Сирине, птице-вестнике, которая спускается из рая на землю, выражая волю верхнего мира. Вот почему внезапное появление такой птицы в доме воспринималось, как посещение свыше.

- Я что-то слышал о птице Сирине. Но ведь это мифологическое существо! И притом оно поёт, а моё – молчит.

- Конечно, почти все птицы поют. Считается, что в их радостном пении слышатся отзвуки рая. Ибо птицы – обитатели небесных миров, символы горнего. Но Syrnium-ы молчат. И это молчание имеет своё мистическое объяснение. Они молчат, поскольку скрывают некие тайны. Они зрели незримое, знают потустороннее. Они – посредники двух непересекающихся миров: Верхнего духовного и земного Серединного. Кроме того, у них есть особое мистическое задание: пожирать всякую нечисть. А поскольку нечисти вокруг очень много, то Syrnium никогда не может насытиться. Древние так и называли его – «ненасытный», по-славянски – «неясыть».

- То есть это всё славянская языческая мифология?

- Почему же? Вполне христианская, или лучше сказать – библейская. Прочтите об этом в Апокалипсисе.

- Знаете, я много раз читал Апокалипсис, но такого что-то не припомню…

- Перечитайте, - ухмыльнулся продавец, показывая жёлтые прокуренные зубы. – Сейчас уже не скажу, в какой главе. Да это и не важно. Потому что ваша птица обитает не столько на страницах Библии, сколько во вполне конкретных лесных урочищах и дуплах. Сейчас время весенних пожаров – торфяники горят вокруг города – вот она и прилетела.

- Ах так! – с облегчением вздохнул я. – А я уж, слушая вас, подумал, что за мной… Откуда вы всё это знаете?

- Позвольте представиться: Евгений Юрьевич, председатель общества репродукции редких видов животных.

- Очень приятно. Я так заслушался, что чуть не забыл про самое главное: Чем его кормить?

- Я же сказал: нечестью. Грехами, мышами и крысами.

- Крысами?

- Да. Что вы так удивляетесь?

- Знаете, я десять лет проработал в котельных и на опыте познал, что нет у человека врага более мерзкого и наглого, чем крыса. И нет лучшего друга, чем кошка. Раньше, правда, больше любил собак, но потом убедился, что пёс – это только слуга-охранник, а вот кошка…

- И сова. Сова тоже друг человека. Практичные американские фермеры специально разводят сов в своих амбарах и сараях, чтобы защитить поля от грызунов. Отсюда и английское название совы: «barn owl» (a barn – амбар, сарай).

- А причём тут сова?

- Так ведь Syrnium – это особый вид из отряда совиных.

- Что же вы сразу не сказали?

- Невозможно сразу сказать про всё. Этот отряд насчитывает сто сорок четыре вида.

- Да, я чувствую – вы специалист.

- Я вам сейчас запакую мышку, и попробуйте ему дать. А если не получится, купите говяжьего фарша и кормите с палочки по крупинке. А воду давайте по капельке из детской клизмочки. Но не усердствуйте – они почти не пьют.

- Хорошо. Сколько с меня?

- За мышку двадцать пять. И за переноску – триста.

Я расплатился и, положив шуршащую коробочку в переносную клетку, вышел на проспект. Внутри меня всё ликовало. И главное, я знал – почему: душа моя избавилась от страха рыночной жизни! Но как? Каким образом этот маленький, почти насмерть заклёванный неясыть мог уничтожить демонов страха и уныния? На этот вопрос я не имел ответа. Только оглядывался вокруг и повторял: «Hiersein ist herrlich!»¹

Вокруг меня щедро плескалось солнце. Жадно набухали весенние почки. Ослепительно сверкала Адмиралтейская игла в начале проспекта. И весь город был словно омыт и очищен пасхальными энергиями преображения. Христос воскрес в каждом атоме бесконечной Вселенной. А манипуляции с дикирием и трикирием, и прочая политическая суета – смешна и нелепа, как всё земное.

С этими мыслями я воротился к своей неясыти и пустил к нему в клетку мышь из коробочки. Маркус удивлённо поднял брови, оглядел зверька, потом перевёл взгляд на меня и в бездонных агатовых глазах его я прочёл укор:

- Ничтожный человечек! Ты хочешь соблазнить меня какой-то магазинной мышью за двадцать пять рублей? Меня – царя лесных урочищ и пожирателя греховной скверны?

Мышь сначала забилась в угол. Но, поняв, что ей ничего не грозит, быстро обнаглела, съела всё зерно, насыпанное мною на газету, выпила воду и разлеглась на виду, чуть ли не закинув ногу на ногу. Я схватил её пинцетом за хвост, сунул обратно в коробочку и запер в холодильник.

Маркус молча посмотрел на меня и прикрыл пушистые веки. Я взмолился:

- Маркус, пожалуйста, не умирай! Ведь ты – мой пасхальный дар, вестник иного мира! Ну откуда я знал, что ты такой пацифист и не ешь ничего живого? Потерпи, маленький! Сейчас мы принесём тебе фарша.

На этот раз наши усилия увенчались успехом. Маркус съел пару ложек и даже выпил несколько капель из клизмочки. Начало было положено. На радостях я даже заговорил стихами и набросал на клочке бумаги маленький эскиз своего alter ego:²

Сижу среди ветвей в ночи

Под звёздным пологом цветущим

И чутко слушаю ключи,

Журчащие в древесной гуще.

Моя большая голова

Полна невыразимых тайн.

Я зоркий страж бытия – сова.

Мой вид причудлив и сакрален.

25 апреля 2006 г. Вторник.

Утром, когда я вошёл к Маркусу, он уже стоял на ножках и оглядывался. Глаза у него мигали медленно, как у куклы, которая говорит «ма-ма», и одновременно прикрывались голубыми плёночками. Перед ним лежала старая Библия, раскрытая на заветной странице. Я всё-таки нашёл то место в Апокалипсисе. Там всё происходит уже после Армагеддона. Появляется Ангел, окружённый лучами, и повелевает «птицам, летящим по средине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божью, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы начальников… малых и великих».³ То есть особая миссия «серединных» птиц – уничтожение трупов нечестивых.

У меня был только один труп – мыши, уснувшей в холодильнике. Я разморозил его в микроволновке и положил в клетку. Сначала мне показалось, что Маркус никак не реагирует. Тогда я ещё не знал, что он страшно дальнозорок и с трудом различает то, что лежит у него под носом. Но когда через некоторое время я снова заглянул в комнату, мышь исчезла. От неё не осталось ничего – ни шкурки, ни косточки, ни пятнышка! То есть библейское задание было исполнено безукоризненно.

Впоследствии я, конечно, много раз наблюдал, как моя неясыть заглатывает мышей целиком, переваривает их в зобу, а потом начинает как бы зевать и выплёвывает скелетные остатки в виде небольшого плотно склеенного цилиндра – «погадки». Но в первый раз это было похоже на чудо и показалось чем-то почти сверхъестественным.

2 мая 2006 г. Вторник.

Сегодня на смене нашёл в Библии ещё много хвалебных слов о птицах. Господь наш Иисус Христос вообще приводит их нам в пример: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; а Отец ваш Небесный питает их».⁴ Это награда за их простую веру. Птицы, как и души праведных, взлетают ко Господу (Псал, 83, 4). Птица вообще – символ души: «Душа избавилась, как птица из сети ловчих» (Псал. 123, 7). Впрочем – и Духа «Дух Божий носился над водою…» как птица (Быт. 1, 2). «Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя…» (Ин. 1, 32). Даже Себя Самого Господь сравнивает с птицей: «Иерусалим… сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов твоих под крылья, и вы не захотели!» (Мф. 23, 37).

Эта особенно утешительно было узнать на последней ночной смене. Ибо завтра – конец отопительного. Точнее: котельная продана господину Миллеру и нас всех выбрасывают «по сокращению». Но и здесь не обошлось без мистики. Ровно в 24-00, когда я ходил по залу, читая свои полуночные молитвы, котельная вдруг отключилась сама собой и все манометры по воде показали «0». Ни аварийная, ни АДС ничего не могли понять. Но я-то знаю: исполнились времена и сроки.

6 мая 2006 г. вмч. Георгий Победоносец.

Последний день. Дежурили с Катей, когда явились люди Миллера, заявляя, что это теперь их «частная собственность», и начали все крушить.

- Зачем же вы ломаете частную собственность? – удивились мы.

- А здесь теперь будет Миллеровский небоскрёб в триста метров.

- То есть в три раза выше Петропавловки! Это кто ж ему разрешит?

- Губернаторша. Она и деньги даёт из бюджета. А взамен получит о-го-го какие откаты. Так что всё взаимовыгодно.

- Да ну вас! – махнула рукой Катя. – Это грех – так говорить.

Я часто замечал, что простые люди не верят в очевидную простоту решений «наверху». Им всё ещё мерещатся там многозначительные государственные интересы. Между тем, новая идеология – это голая рентабельность. Если вы не можете обеспечить собственное бытие (плюс откаты), то теряете и право на жизнь. Само понятие человека в новой идеологии строится на его, якобы, рыночной природе: «Человек – это существо, обладающее частной собственностью и умеющее торговать».

Отсюда следует всё остальное. Например, что бомжи (не обладают собственностью) и старые русские (не умеют торговать) – это не люди, и с ними можно делать что угодно. Поневоле позавидуешь животным, от которых никто не требует обязательной рыночности, и они, по крайней мере, могут оставаться сами собой.

Тут я, конечно, вспомнил о Маркусе и подумал, что, пожалуй, пора его отпускать. Он достаточно погостил у меня, вылечился, и сам излечил мою душу от греховного уныния, а также помог пережить томительный период изгнания с любимой работы. Держать его дальше – значит злоупотреблять даром Божьим. Ведь, оторванный от леса, Маркус неизбежно превратится в беспомощную домашнюю игрушку. Пока я ещё не привык к этому чуду, надо с благодарностью вернуть его Творцу всяческих.

У Софьи Ивановны в садоводстве у Красного села сохранились огородик и летний домик, которые я периодически помогал ей поддерживать. Там почти рядом поля и лес – места идеальные для Маркуса. Но, конечно, везти его на поезде немыслимо. Поэтому я хочу договориться с соседом Сашей – владельцем старенькой (1961 года) «Победы».

9 мая 2006 г. День Победы.

Сегодня поехали с Сашей за город. Маркус реагировал на отъезд очень нервно: беспокойно взмахивал крыльями, взволнованно щёлкал клювом, и вглядывался в меня своими большими говорящими глазами: «Ведь ты же не обидишь меня, правда?» Но в машине он неожиданно затих. Словно почувствовал спокойствие прежних времён, пропитавших салон.

- Не пойму я, чего ради демократы решили этот праздник прихватизировать? – ворчит Саша. - Они тогда со своим трёхцветным поласатиком были в армии изменника Власова. А Победу одержали совсем другие люди под другими знамёнами.

- Прихватизируется всё: не только земли, но и смыслы, и ценности.

Помолчали. Саша вёл плавно и не спеша.

- Хорошая у вас машина, - сказал я, чтобы что-нибудь сказать. – Сколько она сейчас может стоить?

- Тысяч пятнадцать, - уверенно отвечал Саша. – Да ей цены нет. Это же ГАЗ-21! Он практически не стареет. Обрати внимание: всё родное. Лужёное дно. Оцинкованный кузов. Кованные диски. Не то, что нынешнее алюминиевое г…но, которое хрупнет на первой же яме. И менять придётся все четыре диска! Потому что один такого же дизайна ты ещё х… найдёшь. А при ковке металл приобретал волокнистую структуру и микротрещины не накапливал.

Саша профессиональный автослесарь, поэтому слушать его весьма поучительно. Сев на любимого конька, он быстро дошёл до полной доверительности:

- Короче: все эти подержанные иномарки, которые нам сплавляются за бешеные бабки, полное г… Ну, проходят они два-три сезона и начинают сыпаться. Это всё специально устроено, блин, чтобы из дураков бабки качать. На этом и держится наш автосервис. Короче: рентабельность гарантированна! Рентабельность! Понял? Вот ты сейчас без работы; не хочешь к нам?

- Саша, ну вы же знаете, кто я по профессии. Если Бог хочет наказать человека, Он делает его гуманитарием.

- Это всё отговорки. Ты мог бы торговать шинами. Для этого мозгов не нужно. А дело прибыльное. Короче: берёшь в аренду шиномонтаж. Там тебя быстро научат, что к чему. К сезону у тебя уже самые ходовые шины. И когда происходит осенняя переобувка – ты миллионер. Серьёзно! Ты знаешь, сколько стоит одно колесо Nokian? Три-четыре тысячи! Это, блин, не смотря на то, что их у нас под Всеволожском делают. Но финны успели обуть пол города и теперь имеют стабильный спрос. Продал за сезон шестьдесят комплектов – вот и миллион.

- Постойте, Саша! Но кто же мне сдаст в аренду шиномонтаж, если это такое золотое дно?

- Тут есть один мужик… На него наехали (ну, он сам виноват)… Короче, он хочет срочно кому-нибудь сдать. Ну, блин, чтобы и дело сохранить и отсидеться. А ты за это время развернёшься. Аренда небольшая. Подарок судьбы, можно сказать.

- Хорошо, я подумаю.

С такими разговорами добрались до самого Красного села. Саша высадил меня у самого въезда в садоводство, но дальше ехать не решился – берег подвеску. Я взял переноску с Маркусом и неловко протянул ему сотню. Он привычно сунул её в карман и вдруг спросил:

- Не жалко?

- Чего? – не понял я.

- Ну, выпускать не жалко? Я бы пожалел.

- Уж всяко на свободе ему будет лучше, - не очень уверенно ответил я.

До домика нашего идти было порядочно. Он стоял на самом краю. За последние годы садоводство очень изменилось и как-то расслоилось. Появились добротные кирпичные дома с нарядными крышами из ондулина и черепицы. Но их было немного – по пальцам перечесть (причём хватило бы пальцев на одной руке). Подавляющее большинство домов ещё глубже вросло в землю и покосилось.

Народ не обманешь. Коллективный садоводческий мозг быстро сообразил, что землю «отдают», как приманку, - только для того, что бы за неё подержаться до следующих выборов. Но уже готовы разорительные законы, и старых хозяев мигом выдавят астрономическими налогами, а на их место придут «крутые». Кто же в такой перспективе будет вкладываться в землю? Самые дальновидные успели продать свои участки. Многие домики стали приютом местных бомжей. Но наш каким-то чудом уцелел. Даже дверь не вскрыли, и чекушка водки в столе осталась не тронутой с самой зимы.

Я выпил стопку для согрева. А потом – ещё стопку. И понёс Маркуса в поле.

Солнце уже садилось. В его тяжёлых красноватых лучах жухлая прошлогодняя солома сверкала, как золото. Вечернее небо над безлиственными деревьями казалось особенно близким. Всё вокруг просвечивало, пропуская мерцание нарождающегося бытия. А микроскопическая зелень уже топорщилась на дне придорожных луж, безудержно стремясь к бытию. Вечное чудо весны!

Я нёс Маркуса всё дальше и дальше. И остановился только там, где дорога уходила в совершенный уже лес. Здесь открыл переноску и, воображая себя благодетелем, высоко подкинул птицу кверху:

- Лети, друг! Будь свободен!

К моему величайшему изумлению Маркус никуда не полетел, а упал в жухлую траву, пробежал по дну кювета и забрался в какую-то дренажную трубу. И сколько я его ни звал, он оттуда не вылез. Изрядно озадаченный такой реакцией на освобождение, я долго стоял у канавы. Потом, решив, что для ночной птицы ещё слишком светло, поплёлся назад. Было уже вполне темно, когда я вернулся в домик, затопил печь и, не дожидаясь, пока она нагреет комнату, допил водку.