Завет Маккавея.

Время между двумя Заветами является одним из самых «темных» в Священной истории. Так что даже сама принадлежность его к этой истории зачастую оспаривается. Многие считают, что от пророка Иоиля (предсказавшего новую Пятидесятницу) до реального сошествия Духа на апостолов, то есть целых четыреста лет (!) длилась абсолютно бездуховная эпоха.

К счастью это не совсем так. И в ту эпоху был, по крайней мере, один точно зафиксированный всплеск божественной энергии. Была дописана значительная часть книги пророка Даниила, практически вся книга Иудифи, начата книга Еноха. Наконец, обе книги Маккавейские являются по официальной терминологии «второканоническими». То есть они принадлежат второму канону, связанному уже не с иудейской Библией, а с греческой Септуагинтой, которая тоже признается богодухновенной. Это не апокрифы, а вполне исторические книги, которые свидетельствуют о явном излияние Духа для защиты Израиля от полного уничтожения при Антиохе Епифане. Именно этому бурному десятилетию (со 170 до 160 гг. до н.э.) посвящен роман. Именно этот этап мы рассматриваем, как некий промежуточный Завет, обладающий собственным учительным смыслом.

Смысл этого «бездуховного времени» в том, что оно предвосхищает и предсказывает нашу сегодняшнюю бездуховность. Все болезни того времени и сегодня являются болезнями нашего общества. И по-прежнему оно нуждается в духовном вожде и воителе, типа Иуды Маккавея. Ибо Маккавей был, конечно, не только стратегом. Это становится особенно ясным при сравнении его с другим выдающимся военачальником эпохи – Сципионом Эмилианом (Младшим). Оказывается, они были современниками. Причем, Рим, находящийся в зените своего республиканского развития, и далекая Иудея выступали союзниками в борьбе против темных сил своего времени (Карфагена и царства Селевкидов).

Своеобразным «связным» между Востоком и Западом в романе выступает Ясон Киринейский – участник Маккавейского восстания, лицо историческое. Именно Ясон ездил в составе иудейского посольства в Рим, а на обратном пути написал свою «Историю» - не дошедшую до нас, но переработанную во 2-ю книгу Маккавейскую. Разумеется, очень выразительная физиономия автора этой Маккавейской книги не должна заслонять от нас настоящего Ясона, который, судя по всему, был эллинистом-космополитом (выходцем из греческой колонии в северной Африке) и лишь затем обратился к национальным ценностям. Именно таким мы его и показываем.

Но подлинным героем романа является, конечно, Иуда Маккавей, характер которого является гораздо большей проблемой. Человек, который сутками плачет перед Богом и вымаливает для себя Ангела, а затем уводит отнюдь не героическое крестьянское ополчение на бой с десятикратно превосходящим его противником, причем разрубает врагов на части, - такой человек является, конечно, харизматиком особого типа. Не скрою, что уловить этот характер нам помогла музыка Генделя (его потрясающая оратория «Иуда Маккавей» 1747 г). Образ человека, захваченного призванием свыше – это продолжение темы, начатой в романе о пророке Иеремии. Очень характерно, что именно Иеремия является Маккавею в духовном откровении (2 Мак. 15, 15: «Тогда Иеремия, простерши правую руку, дал Иуде золотой меч, и, подавая его, сказал: возьми этот святой меч, дар от Бога, которым ты сокрушишь врагов»).

Связь этих двух исторических персонажей и этих романов вполне очевидна и даже демонстративна: снова разрушен Иерусалим, снова герои оказываются в плену, медленно, но неуклонно осознают необходимость сопротивления. Двоятся сюжетные ходы и сами персонажи являют собой некое «alter ego» друг друга. За временем середины II века до н.э. постоянно сквозит безвременье современности с ее иллюзиями, разочарованиями и духовными тупиками. Таким образом, этот роман завершает собой дилогию о духовных странствиях Израиля, который являет собой образ народа Божьего.

Часть I. Реформа

Глава 1. Эллинист (лето 170 года до н.э.)

Главными чертами его были гордыня и чувственность. Но до времени он успешно скрывал их, ибо умел виртуозно актерствовать. Младший сын великого царя, он вырос на дворцовых задворках - среди антиохийских рабов, которые были величайшими лгунами, притворщиками и первыми его учителями.

После сокрушительного поражения под Магнезией, он был отправлен в Рим в качестве заложника и там разыгрывал из себя то друга народа, то ответственного магистрата. Но в тайне от всех добивался посвящения в запрещенные мистерии. И тогда впервые узнал, что в нем скрывается некто, величием своим превосходящий всех царей и богов. Именно этот великий некто ввергал его в экстатические бездны и толкал к безмерным деяниям.

Тогда он велел убить брата, устранил убийцу и сам занял трон. Но стать царем – это было только начало. Он сознавал, что его конечное предначертание – стать богом.

Ветер рванул над его головой паруса и сыпанул в лицо изумрудными брызгами. Антиох оторвался от созерцания близкого берега и, облокотившись о перила, повернулся к свите:

- Где же этот мятежный город?

- Ваше величество узрит его с минуту на минуту вон за теми прибрежными холмами, - почтительно отвечал капитан. – Тарс Киликийский лежит в десяти милях от моря.

- Надеюсь, мое величество узрит его уже усмиренным?

- Да, государь! – ответил кто-то из придворных. – Вот те столбы дыма свидетельствуют о том, что армия уже производит необходимую зачистку.

- А почему взбунтовались эти тарсяне?

Придворные смущенно переглянулись:

- Кажется, кто-то донес им, что все налоги их города идут на наряды твоей любимой наложницы.

- Антиохиды? – он специально чуть растянул это имя, чтобы почувствовать его на губах, как вкус поцелуя. Он сам назвал ее так – в свою честь, разумеется. Как и город свой Антиохию. Как сверкали тогда алмазы, густо усыпающие ее темную полупрозрачную вуаль! Словно звездная ночь, воцарялась она в его спальне. Да, такая женщина, конечно, стоила Тарса Киликийского со всеми его налогами.

- Так город объят пожаром?

- Сейчас государь все увидит. Мы уже входим в устье Кидна. Его величеству осталось только сойти на берег и явить милосердие, подобно богу.

- Подобно богу, - удовлетворенно кивнул Антиох, вглядываясь в дымное облако. И, снова опершись о борт корабля, задумчиво изрек:

Сладко,

когда разгорается жгучее пламя,

с берега вод наблюдать за бедою, постигшей двуногих.

- Ну признайся, что он тебе нравится! Да ты просто влюблена в него! Вот почему ты краснеешь. А между тем, мой брат Иешуа – совсем не подарок. Он настолько преклоняется перед всем эллинским, что даже имя свое переменил на эллинский лад и стал называться Ясоном – в честь знаменитого аргонавта. Со своими друзьями он тараторит только по-гречески. И все они просто помешаны на Эпикуре, на метании дисков и дротиков. В сущности, они еще мальчишки, которым рано думать о браке и семье. Потому не стоит печалиться о нем, Рахиль.

Так говорила насмешливая белозубая девушка своей совсем молодой подруге с кроткими бархатными глазами. Их водоносы были поставлены у ограды водоема Селах, где иерусалимские женщины обычно собирались, чтобы поболтать друг с другом и узнать свежие новости.

- Наверное, ты права, - смущенно отвечала та, что называлась Рахилью. – Но в мыслях своих я уже привыкла считать Ясона своим женихом. И, чтобы понравиться ему, даже принялась учить греческий (благо наши соседи – торговцы из Коринфа). Ведь ваша семья происходит из греческой Киринеи. Да, все эллинское сейчас в моде. И что в этом плохого? Разве это причина, чтобы откладывать нашу помолвку?

- Конечно, нет, Рахиль. Настоящую причину тебе никто не скажет. Потому что она постыдна.

- Ты меня просто пугаешь, Фамарь. Ну что постыдного мог совершить твой брат? Неужели он уличен в прелюбодеянии?

- То есть в связи с чужой женой? – старшая девушка белозубо расхохоталась. – Успокойся! Это ему и в голову не придет. Я же говорю: он еще большой мальчишка. Все его помыслы обращены к Эпикуру, Феокриту и Аполлонию Родосскому, который написал такую длинную поэму о путешествии аргонавтов, что я не могла дослушать ее даже до середины.

- Тогда в чем же дело? Ну не томи меня, Фамарь! Рассказывай, раз уж ты начала!

Однако Фамарь ещё колебалась, задумчиво разглядывая то залитую полуденным солнцем Тиропионскую долину, то развесистые смоковницы Царского сада, растущего на склонах у стены Шаллума. Наконец, она решилась:

- Ну хорошо. Лучше, тебе узнать об этом от меня, чем от наших иерусалимских сплетниц. Я уже говорила, что мой брат возомнил себя великим спортсменом. Целыми днями тренируется с друзьями в гимнасии, чтобы победить команду молодых греков. А надо сказать, что нравы в этом заведении тоже типично греческие. То есть некоторые юноши буквально влюблены друг в друга и это заменяет им общение с девушками. Я не говорю уже о том, что само слово «гимнасий» происходит от греческого «обнаженный», потому что там упражняются в обнаженном виде и так же выступают на соревнованиях. Рассказывают, что на последних состязаниях зрители бурно приветствовали своих любимых греков, а иудейских спортсменов освистали. И вот догадайся, как же они отличали одних обнаженных юношей от других!

Юная Рахиль покраснела почти до слез.

- Правильно! Наши были обрезаны, - усмехнулась Фамарь. – Все, кроме одного. Когда мой брат вышел на площадку для метания дисков, его приветствовали бурными рукоплесканиями, потому что приняли за грека. Это так воодушевило Ясона, что он метнул диск дальше всех. Он говорил мне, что в этот момент наивысшего торжества чувствовал себя героем Аполлония Родосского. Вот ради этого пустого тщеславия он и восстановил необрезание.¹

Рахиль изумленно распахнула свои кроткие карие глаза:

- Да? Это возможно?

- Какой же ты еще ребенок! – фыркнула Фамарь. – Для этого достаточно натянуть на детородный орган обрезок свиной кишки.

- Фу! Этой нечистой твари!

- Представь себе!

И обе девушки разом схватились за животы, сгибаясь пополам от смеха. Взрослые женщины обернулись на них, осуждающе качая головами. И подруги, подхватив свои водоносы, поспешили к воротам Источника, откуда начинались древние выщербленные ступени, ведущие в град Давидов.

- По правде говоря, Фамарь, я нахожу этот поступок твоего брата немного странным, но совсем не страшным.

- Как! Ты не понимаешь, Рахиль? Ведь мужское обрезание – это знак Завета с Богом, в который и мы входим через замужество. Поэтому, как только пронесся слух, что Ясон восстановил свою крайнюю плоть, твои родители, естественно, решили отложить помолвку. А священник Маттафия вообще пригрозил, что больше не пустит Ясона в Храм. Теперь брату придется добиваться специального разрешения у законоучителя Елеазара. Еще не знаю, чем все это кончится.

Ясон и сам не ожидал, что его поступок вызовет такой скандал. В Храм он отправился с повинной головой, но, дойдя до Серединной улицы, не удержался и заглянул в гимнасий, который примыкал к западной стене священного двора. Гимнасий выходил на улицу изящным ионическим портиком, за которым располагалась овальная палестра, огороженная невысокой стеной. Пройдя между стройных колонн, юноша оказался в трех смежных залах, где располагались раздевалки и небольшие умывальни. Здесь после бега, борьбы и прочих упражнений можно было смыть с себя пот и пыль. Здесь его сразу окликнули на греческом наречии – койне:

- Радуйся, Ясон! Что ты такой грустный?

- Иду сдаваться законникам, Ромил.

На самом деле этот Ромил назывался, конечно, Ремалией (то есть «украшенным Яхве»), но предпочитал именовать себя на греческий лад «Крепким». Он действительно был крепким спортсменом, особенно - в борьбе. И хотя служил священником, старался каждые свободные полчаса посвятить палестре. Когда он ободряюще обнял Ясона могучей дланью, юноша с невольным восхищением почувствовал литые бицепсы и трицепсы:

- Не бойся, друг! Многие из наших тебе сочувствуют. Тем более что в Храм пришла новая книга из Египта, и все законники очень ею заинтересовались. Автор – Аристобул Панеадский. Не слышал о таком? Это александрийский иудей, учитель молодого Птоломея. Он написал аллегорическое истолкование Пятикнижия в греческом духе. Доказывает, что Орфей, Пифагор и особенно Гераклит с его чувством Логоса сложились под влиянием Торы. Уж я не говорю про Платона, этого афинского Моисея. Так что атмосфера у нас благоприятствует эллинистам. Только не попадайся на глаза этому ревнителю Маттафии.

- Нет, я должен найти законника Елеазара.

- Закен² в восточной галерее. У него урок. Не бойся! Он весьма терпим, и считается умеренным.

- Да знаю, я когда-то у него тоже учился.

- Ну, тем более.

Из гимнасия Ясон вышел ободренным. Да, священство больше не было единым. Это случилось после того, как великий первосвященник Ония III был отправлен в отставку. На место Онии царь назначил его брата Иешуа, который считался просвещенным эллинистом. Он первый отважился именовать себя на греческий лад – Иасоном. Он же создал в городе первое гимнастическое училище по типу греческого. При нем даже молодые священники стали заходить в гимнасий, чтобы поупражняться в борьбе или метании диска. Сначала еще пользовались потайной дверью в восточной стене, а теперь уже ходят совсем открыто. И многие так увлекаются, что перестают радеть о жертвеннике.³ Конечно, старые занудные ревнители возмущаются этим, но голос их уже перестал быть решающим. Сейчас, однако, все может измениться. Потому что вместо Иасона царь назначил первосвященником Менелая, который, по общему мнению, просто проходимец. Старик Ония, живущий в Антиохи, стал горячо протестовать против этого назначения. А ревнители, конечно, поддерживают «истинного помазанника» и партия их заметно усиливается.

Поэтому Ясон вступил в восточную галерею с понятной робостью в сердце. Сейчас здесь преподавали законоучители. Их гортанно-напевные голоса сливались в невидимый хор, славящий Господа. Различив знакомый голос старца, Ясон подкрался на цыпочках, отогнул край занавеси и заглянул внутрь помещения.

Оно было полно мальчиков самого разного возраста, которые, открыв рты от почтения, внимали знаменитому раввину. Сам Елеазар сидел перед ними на небольшом возвышении, а рядом, на металлической подставке лежали увесистые рулоны священных свитков. Елеазару было уже за восемьдесят. Его величественная, как у Авраама борода была белее снегов Ермона, а глаза казались бездонными, как небо и сияли таким же ласковым солнечным светом. В этот день досточтимый законоучитель рассказывал о возвращении отцов из плена Вавилонского:

- Вот так, дети, и рухнула Вавилонская империя от самого первого удара персов. И уже в следующем году Кир Персидский разрешил отцам нашим вернуться на свою историческую родину. Более того, царь Кир счел своим долгом восстановление нашего Храма и даже выделил на это средства. Но вскоре он погиб в одном из походов, деньги подошли к концу и все, вернувшиеся в святую землю, впали в уныние. Вместе с прекращением строительства угасло и благочестие.

Старец порылся в груде свитков и, выбрав пару едва ли не самых тонких, показал их детям:

- Тогда Бог отцов наших послал им пророков Аггея и Захарию. Они снова вдохновили народ. А главное, при них, наконец, заработал Храм, во дворе которого мы с вами сейчас занимаемся. Это, как вы понимаете, уже второй Храм, построенный вместо разрушенного вавилонянами. Да, восстановить жертвенник оказалось легче, чем восстановить нацию. Людей здесь было еще немного. Вокруг лежало пепелище. На развалинах стен росли кусты и деревья. А вокруг бродили дикие звери и враждебные племена.

Дети слушали, затаив дыхание. А старец, отложив свитки, продолжал:

- Вести о таком бедственном положении иерусалимских иудеев дошли до персидского двора, где жил влиятельный придворный кравчий Неемия. А был он горячим патриотом, и много печалился о судьбе своего народа. Однажды во время пира царь Артаксеркс заметил, что его кравчий печален и спросил о причинах этого. «Как же мне не печалиться, - отвечал Неемия, - если стены моего родного города разрушены и ворота его сожжены огнем». Он отпросился у царя на далекую родину и был назначен ее правителем. Не смотря на многие трудности, ему удалось пробудить у остатка народа нашего веру в будущее. И буквально за несколько лет были восстановлены и стены и ворота Иерусалима. Это произошло два с половиной века назад.

Старец выбрал еще два небольших свитка и торжественно продемонстрировал их детям:

- Вот книга Неемии. Это самый подробный отчет о возрождении нашего Иерусалима. Неемия был выдающимся организатором. И вся его книга вдохновенный гимн труду. Вот здесь он дает список семей, возвратившихся в Иерусалим. Вот здесь рассказывает о восстановлении города и религиозных реформах книжника Ездры. А это книга самого Ездры. Она завершает священные книги Завета. Ездра приехал, видимо, несколько позже Неемии. Он был влиятельным персидским вельможей и пламенным иудеем в душе. У царя Артоксеркса он добился полномочий привести в порядок иерусалимский культ. Вместе с ним возвратилась еще одна группа изгнанников, которая привезла значительные средства для завершения Храма. Ездра добивался скрупулезного исполнения всех законов и постановлений Моисея. Он, например, запрещал смешанные браки, а женщинам, которые не были иудейками, давал развод.

При этих словах все внутри Ясона возмутилось, и он просунул голову сквозь занавесь. Старец взглянул на него, вздохнул и покачал седой бородой:

- Да, сейчас некоторые горячие головы упрекают Ездру. Говорят, что с тех пор законничество у нас встало на место духовности. Пытаются найти эту духовность в греческих мифах. То есть не понимают главного – что Ездра сумел сохранить нацию и религиозные ценности её. А вот сохранится ли наш народ, если начнет исповедовать западные эллинские ценности? Это еще вопрос. И я обращаю его к юному эллинисту, который сейчас таится за занавесью, ибо стыдится своей истории, стыдится своего иудейского имени, и знака Завета, заключенного Богом с нашими отцами. Пусть выйдет и расскажет нам, чего еще он стыдится.

Представление это было столь неожиданным, что Ясону действительно не оставалось ничего другого. Он вышел на негнущихся ногах, чувствуя себя исколотым острыми стрелами ненавидящих мальчишеских глаз. Он почтительно склонился перед старым учителем и, едва ворочая непослушным языком, пролепетал заранее подготовленную фразу:

- Мне действительно стыдно, равви. Я раскаиваюсь в своем поступке и прошу допустить меня к участию в богослужении.

- Простите, я больше не буду! – передразнил его глумливый мальчишеский голос.

И седые брови старца иронически взмыли вверх:

- Не узнаю одного из лучших своих учеников. Уж кто-кто, а Иешуа бен Елеазар всегда был речист. Неужели так боится, что мы не допустим его к божественной литургии? Пусть не обольщается – для этого нужны гораздо более серьезные прегрешения, нежели мальчишеская выходка на стадионе. Это священник Маттафия и ревнители предлагают отлучить всех спортсменов, но не мы. Впрочем, они по-своему правы. Ведь греческие спортивные праздники посвящены греческим богам. Год назад, когда в Тире праздновались пятилетние игры, первосвященник Иасон вынужден был пожертвовать триста драхм серебра на храм того самого Геракла-Мелькарта, с которым некогда боролся великий пророк Илия.

Ропот едва сдерживаемого возмущения пронесся по рядам учеников.

- Это не совсем так! – запротестовал Ясон, чувствуя, что у него самого щеки зажглись от стыда. – Мы не поклоняемся идолам. Эллинисты тогда же переадресовали эти деньги на устройство гребных судов.⁴ Я вообще не знаю, причем тут Мелькарт. Мы почитаем Геракла просто, как образец отваги и добродетели. Ведь он совершил великие подвиги: победил Немейского льва и Лернейскую гидру…

- Очистил от навоза Авгиевы конюшни, - ехидно подсказал чей-то голос.

- Обрюхатил пятьдесят дочерей Теспия, - подхватил другой.

- Причем за одну ночь! – добавил третий.

- Служил негодяю Атрею!

- Пресмыкался перед богатой вдовушкой Омфалой!

- Убил по пьянке верного друга Ифита!

Ясон растерянно озирался. Ученикам Елеазара явно не терпелось блеснуть эрудицией. К счастью, старец успокаивающе застучал посохом в пол:

- Было бы слишком большой честью отлучать от Храма за подобные глупости. Я против того, чтобы создавать вокруг эллинистов ореол ложного героизма. Они сами разоблачат себя – и очень скоро. Однако я задал тебе вопрос, Иешуа! Отвечай, не стесняясь, как на стадионе, каким ты видишь будущее своего народа?

Ясон принял вызов и, облизнув пересохшие губы, сказал:

- Это будущее – демократия греческого типа.

Послышались ехидные смешки. Кто-то из мальчишек запустил в него горстью сушеных фиг.

Ясон в ярости обернулся:

- А вы… Вы же только что слушали историю своего народа! И неужели такая история может вам нравиться? Она началась четырьмя веками Египетского рабства. Потом была эпоха бездарных безмозглых царей, которые привели вас прямо в плен Вавилонский. И еще семьдесят лет рабства. А потом вы были под владычеством Лагидов. Потом – Селевкидов. Потомственные рабы! Найдите в своей истории героев типа Фемистокла или Перикла! Триста спартанцев в свое время отстояли Фермопилы от миллионной персидской армии. А вас в это время книжник Ездра учил раболепствовать перед персами…

На этот раз целый град сушеных фиг, яблок и каких-то огрызков обрушился на него со всех сторон. Напрасно старец Елеазар, стуча своим посохом:

- Тише, дети! Тише!

Вдруг занавесь откинулась, и в помещение быстро вошел высокий человек с горделивой осанкой и седеющей окладистой бородой. Ясон поспешно прикусил язык. Он знал, что суровый ревнитель Маттафия не прощает пропаганды эллинизма. Тем более, что по привычке всех эллинистов, Ясон слегка передернул факты: забыл упомянуть праведных царей Давида, Езекию, Иосию, вообще не вспомнил про целый период Судей, который и был изначальной иудейской демократией, когда «не было царя во Израиле, и каждый делал то, что ему казалось справедливым».⁵

Однако Маттафия даже не удостоил спортсмена своим вниманием. Весь его вид выражал крайнюю озабоченность:

- Учитель! Прости, что вынужден прервать твой урок. У нас чрезвычайные обстоятельства. Презренный Менелай, неправедно объявленный в Антиохии первосвященником, прислал к нам своего брата Лисимаха, чтобы позаимствовать из храмовой казны сотню талантов серебра. Вместе с тем, наш истинный первосвященник Ония прислал сказать, что эти деньги нужны Менелаю для подкупа антиохийских чиновников. Как везде, эти демократы первым делом залезают в долги и тратят священное серебро на взятки! Можем ли мы допустить такое беззаконие?

- А царь знает об этом?

- Царя сейчас нет в Антиохи, он отплыл в Тарс Киликийский. Поэтому Ония, боясь насилия со стороны эллинистов, вынужден укрываться в языческом храме Дафны.

Вот он – аргумент! чуть было не воскликнул Ясон. Даже всеми уважаемый первосвященник не брезгует языческим святилищем, потому что оно по закону обладает правом убежища!

Увы, сейчас вряд ли кто стал бы слушать молодого эллиниста, хотя кому, как не ему было знать историю храма Аполлона Дафнийского.

Глава 2. Первосвященник Ония вспоминает (август 170)

Храм этот располагался в пригороде Антиохии, в глубине священной лавровой рощи. По преданию, она выросла на том самом месте, где нимфа Дафна спасалась от преследовавшего ее Аполлона. История по-своему трагическая, ибо Аполлон, повелитель гармонии, не всегда умел совладать с изменчивой женской натурой. Вот и Дафна, чувствуя, что ее настигает божество порядка, обратилась к матери Земле, моля избавить ее от насилия. Тотчас покрылось корой ее нежное тело, ноги проросли корнями, руки превратились в ветви, а волосы – в листву. Только венок из этих листьев достался безутешному богу и остался вечнозеленым. С тех пор здесь почитали порядок и законность и давали убежище всем гонимым.

Скорбное изваяние Аполлона, одетое в плоть из слоновой кости и золотой плащ, таилось в самой глубине святилища. А перед входом в него до сих пор показывали древнее дуплистое дерево, от которого каждую весну отрастали зеленые лавровые побеги. Там, внутри голого ствола, спала вечным сном юная нимфа. К дереву и храму вела широкая аллея, с обеих сторон обнесенная оградой вековых кипарисов, от которых веяло пронзительно сладким и скорбным ароматом. Ибо Кипарис тоже был когда-то любимцем Аполлона, а потом уже был превращен в древо плача и тоски.

Но Ония не любил эту аллею, по которой вечно сновали толпы суетливых паломников, спешащих принеси возлияния и совершить воскурения. Опальный первосвященник предпочитал тихие тенистые дорожки, окруженные древними лаврами, которые молитвенно вздымали к небу свои зеленые руки. Здесь, среди целебных родников, нарциссов и лилий, Ония бродил целыми днями, пытаясь додумать до конца одну и ту же мысль. Пытаясь понять, когда же была допущена роковая ошибка, превратившая первосвященство в разменную монету интриганов и честолюбцев.

Великий Антиох, отец нынешнего царя, был деятельным и образованным монархом. Его окружали ученые, литераторы и деятели искусств. Его могучая держава раскинулась от Вавилона до Западной Азии включительно, и угрожала египетским Птоломеям. Кстати, именно в благодарность за помощь первосвященников в борьбе с Птоломеями, Антиох даровал иудеям право жить в соответствии со своими законами и обычаями. Тогда казалось, что традиционные иудейские ценности могут мирно существовать с эллинской культурой и даже обогащать друг друга.

Все изменилось после злосчастной битвы с римлянами при Магнесии.⁶ Римляне не пожелали согласиться с усилением второй восточной сверхдержавы и двинули свои войска в долину Герма. Не посмотрели даже на то, что Антиох выстроил против них крупнейшую азиатскую армию: восемьдесят тысяч человек! В том числе двенадцать тысяч конницы, македонская фаланга, боевые слоны. И все это было уничтожено одним смелым маневром Эвмена. Пятьдесят тысяч потеряли азиаты! А римляне только двадцать четыре всадника и триста пехотинцев!

Это был ошеломляющий, полный и окончательный разгром. Сирия принуждена была уступить всю Западную Азию, лишена права вести наступательные войны, отдала почти все свои палубные корабли, а также слонов и укрывавшихся у нее политических эмигрантов. И в награду за все эти уступки бывший Великий Антиох получил титул «друга римских граждан» и обязан был отдать своего младшего сына, нынешнего Антиоха, на воспитание в Рим.

Вот тогда-то он, остро нуждаясь в деньгах, впервые посягнул на храм Ваала в Элимаиде. Надеялся храмовыми сокровищами пополнить свою опустевшую казну. Но был убит озлобленными жителями. И воцарился его старший сын Селевк, прозванный Филопатором. И, конечно, пошел по стопам отца, потому что казна по-прежнему пустовала. Только на этот раз решили не ходить далеко, а воспользоваться своим Иерусалимским храмом.

Ония тяжело вздохнул и свернул на узкую боковую тропинку:

Нет, не один Селевк IV был виноват во всем. Надо, наконец, сознаться себе! Надо признать, что они, главы знатных иудейских семейств виноваты не меньше. Ведь именно тогда между ними вспыхнула вражда. И Симон, попечитель храмовой казны, стал откровенно подсиживать Онию. И вскоре донес царю о якобы несметных богатствах Храма. А Селевк, не долго думая, прислал своего первого министра Илиодора, чтобы занять храмовых денег. И напрасно Ония объяснял, что Храм не банк: здесь копятся не частные, а национальные богатства, благодаря которым живут иерусалимские вдовы и сироты. Что четыреста талантов серебра и двести талантов золота не собственность Храма, а сбережения, отданные ему на хранение.

- Вот и прекрасно! – ответил тогда Илиодор. – Я имею приказ перевести эти сбережения в царское казнохранилище.

Нет смысла скрывать: Ония тогда растерялся. А что было делать? С глубокой скорбью и тоской допустил он министра в сокровищницу. Хотя жители, собравшиеся во дворе, падали ниц и простирали руки к небу, молясь о недопущении поругания святыни. И молитвы их исполнились. Когда Илиодор вошел в сокровищницу, он был поражен внезапным ужасом и упал ослепленный. Впоследствии рассказывали, что ему явились ангелы с бичами, и один из них, похожий на всадника, поразил его золотым копьем.⁷

Святотатца вынесли на носилках при смерти. И Онию пришлось принести умилостивительную жертву, чтобы спасти министру жизнь. Впрочем, не надолго. Ибо уже на следующий год Илиодор учинил переворот. Он убил своего царственного господина, однако, не успел утвердиться на престоле и был почти сразу умерщвлен придворными ввиду приближения законного наследника – нынешнего Антиоха IV, который уже спешил из Рима. Злые языки поговаривали даже, что это двойное убийство было совершено по наущению Антиоха. Первое открывало ему путь к престолу; второе уничтожало соучастников.

Ония так глубоко задумался, что даже не заметил, как сбился с тропинки. Только вступив в холодную воду ключа, он пришел в себя и выбрался на поляну, заросшую дикими нарциссами и гиацинтами. Старые лавры над ним сплетались, образуя огромный тенистый шатер.

Так о чем он думал? Да: вмешательство сумасбродного Антиоха было не причиной, а уже следствием. Начало же всему положили распри среди знатнейших семейств самого Иерусалима. Ведь и после первой попытки расхищения святилища Симон не успокоился, а продолжал доносить и клеветать. Сам же трубил о храмовых сокровищах, а его, Онию, обвинял в попустительстве мятежному Илиодору. Тогда-то и пришлось первосвященнику в первый раз приехать сюда, в Антиохию, для оправдания перед новым царем.

И ведь не в том же дело – удалось оправдаться или нет. А в том, что Антиох почувствовал их слабость, их соперничество, и решил сыграть на этом. Вскоре капризный и непредсказуемый царь передал достоинство первосвященника брату Онии – Иасону, который пообещал Антиоху большие средства, необходимые для египетской войны. Это было уже началом конца, потому что достоинство первосвященника продавать нельзя. Потому что, когда презренный Менелай предложил еще большие средства, первосвященнический нагрудник перешел к нему. С первым назначением еще можно было смириться, потому что Иасон, хоть и эллинист, принадлежал к древнему первосвященническому роду. Но Менелай! Пройдоха Менелай, который тут же запустил руки в сокровищницу Храма! И на этот раз ангелы не покарали нечестивца. Почему?

Ония слепо кружил в лавровых зарослях, топча гиацинты, асфаделы и нарциссы.

Почему? Да потому что ангелы не могут вмешиваться каждый раз, чтобы исправить нашу человеческую вину. Мы сами виноваты, ибо начало всему положили наши распри. Мы и должны восстановить праведность. Достоинство первосвященника прежде всего в праведности! Вот почему Ония сейчас возвысил свой голос против Менелая и безбоязненно обличал его в расхищении золотых сосудов из Храма. Увы, он выбрал не лучшее время для своих обличений. Потому что отстранить негодяя мог только царь. Антиох же внезапно уехал в Тарс Киликийский, где вспыхнуло восстание против непомерных налогов. А чиновники антиохийские, явно уже подкупленные Менелаем, атаковали Онию, грозя ему гибелью. Нет, замолчать они его не заставили. Но, спасаясь от угроз, он вынужден был укрыться здесь.

Все равно нельзя мириться с ложью! Достоинство первосвященника в его праведности. Только бы дождаться возвращения царя!

С этими мыслями он перешел в брод еще один ручей и выбрался на центральную кипарисовую аллею. В конце ее белела на солнце мраморная колоннада Дафнийского храма. Оттуда, с широких ступеней его сазу увидели и замахали руками. Потом подбежали молодые служители:

- Господин! Господин! Сам светлейший Андроник разыскивает тебя!

Андроник был почетным сановником и, по существу, наместником Антиохи на время отъезда царя. Он подошел, улыбаясь и приветственно протягивая руки. Но Ония взглянул на него сурово и своей руки не подал:

- Ты знаешь причину, Андроник! Ибо твои руки осквернены прикосновением к священным сосудам, переданным тебе нечестивцем Менелаем. За этот грех Бог покарал когда-то последнего царя вавилонского Валтасара, и царство его передал персам. Так повествует о том наш великий пророк Даниил.

Улыбка на лице Андроника превратилась в судорожную гримасу:

- Я слышал эту историю, почтенный Ония, - отвечал он хриплым срывающимся голосом. – Потому и пришел к тебе. Царь возвращается, и я хочу предстать перед ним незапятнанным. Действительно, Менелай подарил мне золотые сосуды, но клянусь, что я не знал об их происхождении. Теперь я возвращаю их вашему Храму и прошу тебя засвидетельствовать это.

Ония недоверчиво уставился в лицо сановника. Неужели все-таки испугался? Да, глаза бегают. И губы слегка дрожат.

- Пойдем, почтенный Ония! Я передам тебе все это золото, и ты сам сможешь вернуть его в сокровищницу.

Уже у ограды священной рощи, где дежурили агенты постоялых дворов и продавцы амулетов, Ония вдруг спохватился:

- Поклянись, что не причинишь мне зла!

- Клянусь в том истины Богом, и вот тебе моя рука, почтенный!

Рука Андроника была холодной и важной.

Какой мерзкий тип! с отвращением подумал Ония. Разве можно ему доверять? Но если я останусь в роще, то упущу последнюю возможность порадеть о святынях Храма Божьего. Достоинство первосвященника в его праведности! Так я решил здесь, и можно теперь отступить от принятого?

Миновав священную ограду, Ония твердо подошел к колеснице сановника, стоящей невдалеке. Он ожидал, что слуги помогут ему взобраться внутрь. Но на лицах их вдруг проступило такое мстительное торжество, которое могло быть только отражением радости хозяина.

- Кончайте его! – злобно крикнул сановник.

- Господи, что я наделал! – ахнул Ония. – Я лишился последней защиты. Господи! В руки Твои предаю дух мой.

И тотчас почувствовал, как тонкое горячее острие входит ему между лопаток.

Господи! Прими меня, как агнца, как жертву за грехи всего народа! успел подумать первосвященник.

Глава 3. Первая зачистка (осень 169)

Коварное убийство Онии потрясло современников. И, хотя вернувшийся из Тарса царь по жалобе иудеев казнил Андроника, в Иерусалиме начались волнения. Ревнители требовали изгнания святотатцев Менелая и его брата Лисимаха. Возмущались безбоязненно, зная, что царь Антиох опять уже где-то далеко в Египте – отвоевывает приданое своей умершей сестры Клеопатры. Ясон тоже участвовал в беспорядках – но не особенно активно, потому что снова был занят своей помолвкой. Отцы двух богатых семейств решили все-таки породниться: выходцы из грекоязычной Киринеи прививались к черенку иерусалимского рода.

И на этот раз родители Рахили приняли мохар, а сама она до вечера примеряла преподнесенные ей украшения и наряды. Ясон с улыбкой любовался ее прелестью и свежестью. Девушка была нежна, как голубка, с кожей цвета слоновой кости и устами, напоминающими гранатовый сок. Ясона она уже называла своим мужем. Но самое главное – говорила с ним по-гречески (хотя и не всегда понимала некоторые цитаты из письма Эпикура к Менекию). Тем не менее, в лице этой девушки наш герой нашел благодарную слушательницу своих глубокомысленых излияний.

- Демократия подразумевает выборность всех должностей, в том числе – и должности первосвященника, - вещал он. - Поэтому мы должны бороться за свое право иметь первосвященником просвещенного эллиниста Иасона, а не этого прохиндея Менелая, запятнавшего себя участием в убийстве Онии (ведь это же он внушил Андронику мысль заколоть праведника). Вот почему я выступаю сейчас на стороне ревнителей, хотя их религиозная узость мне претит. Но в данном случае они отстаивают демократическое право выбора.

- Какой ты умный! – с искренним восхищением шептала Рахиль. – Хочешь, я вынесу подушки и мы возляжем с тобой в вечернем саду?

- Тащи! Впрочем, я помогу тебе!

Они вынесли в тенистый внутренний сад теплую подстилку, подушки, одеяло, греческие папирусы, и расположились под большим масличным деревом.

- Хорошо здесь, правда? Раньше я лежала здесь одна. А теперь – кто нам возбранит – если ты мой муж? Отведай печенья, которое я для тебя испекла. Отведай! А я пока прочту подходящие строки из Каллимаха:

«Часто в беседе мы солнца закат провожали. Теперь же

Прахом ты стал уж давно, галикарнасский мой друг.

Но еще живы твои многомудрые речи. Жестокий,

Всё уносящий Аид рук не наложит на них».

Каким-то странным холодом повеяло на Ясона от этой эпитафии и он невольно поежился:

- Почему в этот счастливый вечер ты вспомнила именно такие строки?

- Потому что они посвящены Гераклиту, поэту божественного Логоса. И я невольно сравнила его с тобой.

- Нет, милая: тот Гераклит был Эфесским философом, а этот – из Галикарнаса. Однако вечер наш слишком хорош, чтобы думать о мертвых. Эпикур учит, что встреча со смертью вообще невозможна, ибо пока мы существуем, она еще не присутствует, а, когда присутствует, мы уже не существуем. Поэтому следует жить беспечально, пользуясь всеми удовольствиями, которые доставляет нам молодость и здоровье.

Говоря так, он изловчился запустить руку под девичий хитон и, ласково поглаживая шелковистое бедро Рахили, с удовольствием наблюдал ее доверчивое смущение.

Теперь, встречая в гимнасии друзей-эллинистов, он уже говорил с ними на равных, как женатый мужчина. Как всегда ругали узколобых ревнителей, жаждали реформ и преобразований. Говорили о том, что царь вот-вот покорит Египет и начнется время всеобщего благоденствия.

Войска царя, однако, повели себя странно: окружили Иерусалим, словно враждебную крепость. Ревнители, которые теперь уже реально распоряжались в городе, срочно закрыли все ворота, а Овечьи и Рыбные даже начали закладывать. Увидев это, Ясон не выдержал и затесался в среду живых цепочек, передающих с рук на руки кирпичи:

- Кто приказал? Где ваш начальник?

- Да вот он стоит, Иуда сын Маттафии.

Ему показали молодого мужчину лет двадцати двух с невысоким лбом и горящими глазами. Настоящий ревнитель!

- Что вы делаете? Неужели хотите сопротивляться законному царю?

Сын Маттафии откинул со лба густую пядь волос:

- Мы послали к царю парламентеров но, они до сих пор не возвратились! Поэтому мы принимаем меры безопасности. Антиох очень раздражен. Ведь римляне запретили ему брать Александрию Египетскую. Возможно, он захочет отыграться на Иерусалиме. Последнее, что нам известно: к царю отправился Менелай, который может представить ему наши дела, как мятеж или как попытку отложиться от Сирии и перейти на сторону Египта.

- Но вы своими действиями только подтверждаете эту клевету! – воскликнул Ясон.

Иуда подозрительно посмотрел на греческий плащ и прическу Ясона:

- Знаешь, мне некогда с тобой разговаривать. Либо помогай нам, либо убирайся к своим эллинистам.

Разумеется, Ясон отправился к эллинистам, которые собрались в родном гимнасии. Здесь, в просторных раздевалках, царила вполне демократическая разноголосица мнений и споров:

- Эти ревнители нас всех погубят!

- Зато сами себя разоблачат перед царем!

- Узколобые фанатики! Кто ими руководит?

- Ясно одно: мы должны сегодня же открыть для царя ворота, чтобы продемонстрировать ему наши мирные намерения!

- А если царь уже разгневан?

- Пусть его гнев обрушится на ревнителей!

- Заодно избавимся от наших противников! Откроем ворота!

- Какие?

- Которые еще не заложены. Лучше всего для этой цели подходят Угловые ворота напротив Голгофы.

Вечером ворота были открыты. Войско вошло в город и начало избиение сначала ревнителей, а затем просто всех, кто попадался под руку. Резня длилась еще два дня.⁸ Все эти дни Ясон провел, забаррикадировавшись в своем доме на Сионской улице града Давидова. Семья была не жива, ни мертва от страха. Сначала Ясон еще поднимался на крышу и докладывал обстановку: «Громят Угловой квартал!» или «Они в долине Тиропионской!» Но, когда факелы заметались по улицам града Давидова, он перестал корчить из себя стороннего наблюдателя и вместе с отцом бросился закрывать ставни.

- Ступай вниз! – приказал ему отец. - Я сам здесь все сделаю! В подвал! В подвал! Твое дело – успокоить мать и сестер.

Ясон с женщинами спустился в подвал и услышал, как отец задвинул их сверху кухонным шкафом.

Конечно, это было не надежное, слишком темное и тесное убежище. Но именно эта теснота помогла ему воспринять свою семью, как единое тело, и весь народ – как одну семью. Они сидели здесь, тесно прижимаясь друг к другу, словно еще не родившиеся на свет, повязанные общей пуповиной. И эта связь вдруг показалась ему более крепкой, чем все прежние принципы и убеждения.

Он слышал топот коней по мостовой возле дома, удары в запертую дверь, свирепые команды сирийских офицеров и пронзительные крики убиваемых. Часто и мучительно кричали женщины. Тогда его сестра Фамарь дрожала особенно сильно и замирала у его плеча. Но, обнимая ее, он постоянно слышал другой, не менее родной голос:

Часто в беседе мы солнца закат провожали. Теперь же

Прахом ты стал уж давно, галикарнасский мой друг…

Зачем она прочла тогда эти строки? Неужели предчувствовала? А он даже никак не побеспокоился о защите любимой. Эта мысль жгла его нестерпимым огнем. Едва дождавшись тишины, он поднял дверцу подвала и, опрокинув кухонный шкаф, выбрался наружу:

- Отец!

- Его нигде нет! – испуганно сказала Фамарь. – Смотри! Дверь сломана…

- Может быть, он где-нибудь на улице? – неуверенно предположил Ясон. – Я пойду, посмотрю…

- Не ходи, брат мой единственный! – заплакала Фамарь.

- Но я должен! – отвечал он, по привычке надевая микбу.

- А что нам делать, если ты не вернешься?

- Пойдешь к своему жениху. А мать и сестер отведешь к Хануну. Он ближайший родственник. Все иудеи одна семья. Не бойся – я вернусь!

Было раннее утро, и солнце еще не встало. На Сионской улице его поразили большие лужи еще не запекшейся крови. Трупы лежали на обочинах неподвижно, как мешки с ветошью. Где-то однообразно стонал умирающий. Но в целом было тихо.

Преодолевая приступы слабости, тошноты и противного липкого страха, Ясон крался от дома к дому и заглядывал в лица лежащих. Некоторых соседей он узнал, но отца среди них не было. Прижимаясь к оградам и стенам, он пробрался мимо ворот Долины, у которых дежурили сирийские стражники, и, не доходя до Храма, свернул на Серединную улицу. Дом Иедаи, где жила семья Рахили, стоял на углу, на самом видном месте. Ясон сразу заметил взломанную, сорванную с петель дверь и все внутри у него болезненно сжалось.

Возле двери на мостовой лежал ничком тучный седой человек, в котором Ясон сразу признал своего тестя, хотя голова у него была разрублена почти пополам и вместо лица пузырилась кровавая жижа. Ясон вдруг схватился за горло. Неудержимый рвотный порыв приподнял его внутренности, холодный пот выступил по всему телу, ноги подкосились. К счастью, он ничего не ел вот уже два дня.

Внутри был хаос вещей, обычный для ночного погрома. Перевернутая мебель. Сорванные занавески. Разбитая посуда. Но больше ни одного человека…

Где же они? Успели убежать? Спрятались у соседей? Дай-то Бог…

Он прошел по заваленным вещами комнатам и вышел во внутренний сад. Казалось невероятным, что здесь еще пели птицы. Вот и масличное дерево, под которым они лежали тогда…

- Ясон! Я знала, что ты придешь!

- Ты здесь Рахиль?

- Ну да, я провела на дереве всю ночь. Помоги же мне слезть!

Девушка была в одном только садине.⁹ Он принял ее в свои объятия, прижал к себе и не отпускал до тех пор, пока она не перестала дрожать.

- А что в комнатах? – спрашивала она.

- Там все вверх дном…

- А мои родители?

- Надеюсь, они убежали. И ты не должна оставаться здесь. У нас, во граде Давидовом, все-таки безопасней.

Он вспомнил липкие лужи на улицах и прикусил язык.

- Конечно, я пойду с тобой, - лепетала Рахиль, приникая к нему всем телом. – Ведь ты мой муж!

Ясон чувствовал горьковатый запах орехового масла от ее темно-каштановых, слегка вьющихся волос, разделенных аккуратным пробором. Чувствовал сквозь тонкую льняную ткань ее высокие груди. Чувствовал ладонями ее ягодицы – тугие, словно дыни из долины Ездрилонской и, наверное, такие же спелые. И удивлялся только тому, как он может чувствовать все это среди крови и смерти, захлестнувшей Иерусалим.

- Но мои платья, моё приданое… Разве не страшно оставить все это здесь? Или демократы уже навели порядок?

Она еще не была в городе и ничего не понимает! спохватился Ясон.

- Да, конечно! Сопротивление ревнителей подавлено, - пробормотал он. – Немного грязно на мостовых, но, кажется, они уже убирают…

Он выглянул на улицу, где сирийские солдаты тащили крюками окровавленные трупы, и поспешно увел девушку от окна:

- Собери пока самое необходимое - что можно уместить в одну котомку!

- Мама всегда говорила, что самое необходимое – это документы на дом и прочую собственность. А ведь демократы больше всего уважают право собственности, да?

Ясон даже скрипнул зубами от стыда:

- Возьми еды, Рахиль. Это сейчас нужнее всего. И переоденься.

Девушка поднялась к себе наверх, а Ясон остался внизу, охраняя вход и с беспокойством прислушиваясь. Приближались грубые военные голоса и цоканье копыт. Видимо, ехали высшие антиохийские офицеры. Доносились обрывки отдельных греческих фраз:

- Эта зачистка удалась неплохо…

- Наместником здесь остается Филипп Фригиец…

- И что увидел царь в иудейском святилище?

- А не знаю. Что-то вроде золотого идола с ослиной головой...

- Ха-ха-ха…

- Царь очень доволен: Менелай передал ему тысяча восемьсот талантов…

- Золотой жертвенник, сосуды, светильники, прочую утварь, занавеси, вытканные из виссона и пурпура…

- Слава божественному Антиоху!

Простучали колеса золоченой царской повозки. Процокали кожаные подошвы солдатских сапог, подбитых медными подковами. За ними под стоны и плач шлепали босые ноги угоняемых в рабство женщин и детей.

И сказано в первой книге Маккавейской, что царь Антиох ограбил Храм,

«И, взяв все, отправился в землю свою,

и совершил убийства,

и говорил с великою надменностью.

Посему был великий плач в Израиле…

Стенали начальники и старейшины,

изнемогали девы и юноши,

и изменилась красота женская.

Всякий жених предавался плачу,

и сидящая в брачном чертоге была в скорби.

Вострепетала земля за обитающих на ней,

и весь дом Иакова облекся стыдом».¹⁰

Парадокс, однако, состоял в том, что именно стыд за свою наивность мешал эллинистам в этой наивности покаяться. Наоборот, завсегдатаи гимнасия соревновались в том, кто из них сохранил большую верность своим идеалам «не смотря на издержки процесса». Ораторы наперебой предлагали различные версии оправдания Антиоха:

- Разве вы не понимаете? Царь просто ничего не знал! Лукавые советники представили ему дело так, что ревнители очень сильны, и подавить их сопротивление можно только силою.

- Но ревнители действительно были очень сильны и даже состояли в заговоре с Птоломеем Египетским!

- Царь разрешил только в самом крайнем случае применить силу, а они сразу учинили террор!

Сначала это было лишь проявлением общей потребности оправдаться. Но постепенно люди сами начинали верить в то, что говорили. И стыд исчезал:

- Это была тяжелая, но необходимая жертва. Зато теперь уже все будет хорошо. Потому что оппозиция подавлена, и бояться нам больше нечего.

- Ну и что с того, что часть женщин окажется за рубежом в публичных домах? Ясно же, что это не лучшие наши женщины. Некоторые из них сами того хотели. Во всяком случае, это справедливо, потому что при демократии каждый получает то, чего он реально стоит и заслуживает.

Господи, что мы говорим! похолодел Ясон, потому что вдруг представил свою Рахиль, уводимой в плен. Да не будет того! Не будет! Рахиль теперь жила с ним в качестве законной жены, и радости брачного ложа отодвигали в тень все мрачные воспоминания и вопрошания. В конце концов, Эпикур ясно учил, что радость жизни это и есть мудрость, а тот, кто мучается неразрешимыми вопросами, по-видимому, просто глуп.

- Обними меня крепче, Рахиль! Обними меня руками твоими и ногами твоими! Ибо ты как лилия с долины Саронской. Ореховым маслом пахнут твои волосы. И ласки твои лучше вина. Помни, что эти любовные радости угодны Богу, ибо Он Сам сотворил их. А если бы не так, то и не было бы в Книге книг бессмертной Песни песней.

- Мед и молоко под языком твоим, любимый! Как ты умен, как хорош! Словно столп Давидов! Чертоги мои раскрыты для тебя – войди в них!

И все-таки после жгучих лобзаний, объятий и содроганий они застывали в каком-то горестном недоумении.

- Почему ты так печально молчишь, любимая?

- Я все думаю о своих родителях и об этих грозных небесных знамениях. Ведь я сама видела в темнеющем небе как будто взмахи мечей и отблеск золотых доспехов. А сестра твоя рассказывает, что однажды под утро над городом пронеслось несметное огненное воинство.¹¹ Фамарь считает, что это были ангелы, а ее муж – что демоны…

Ясон повернулся на спину и глубокомысленно изрек:

- Если это не осенние зарницы и не прочие атмосферные явления, то они предвещают исход войны, которую Антиох ведет сейчас в Египте. Думаю, что он разобьет Птоломея, который претендует на наши города. И, хотя у египтян есть договор с Римом, но сейчас даже римляне им не помогут, ибо завязли в войне с Македонией.

- А как же наша солидарность с александрийскими иудеями?

- Гораздо важнее для нас остаться во владениях Антиоха, которые все будут реорганизованы им на эллинский лад. Помнишь, как Иасон начал вводить единое для всех антиохийское гражданство?¹² Ах, если бы вернуть Иасона! Я думаю, что с развитием нового порядка будут укрепляться и общечеловеческие ценности.

Рахиль даже всплеснула в темноте руками от восхищения и снова обняла мужа. Она никогда еще не слышала столько умных греческих слов.

Летом пророчества Ясона стали сбываться самым неожиданным образом. Однажды жители града Давидова увидели на закатном небе как бы лежащую или поверженную фигуру. Тотчас пронесся слух, что Антиох погиб, и ненавистный первосвященник Менелай остался без покровителя. В одно из следующих утр город был внезапно атакован отрядами Иасона. Всего тысяча человек понадобилось тому, чтобы перебраться через сены и захватить улицы. Менелай пытался сопротивляться, но, оставленный всеми, заперся в крепости. Тем не менее, люди Иасона, войдя в раж, продолжали избивать ни в чем не повинных горожан. Это бессмысленное кровопролитие сильно повредило репутации Иасона. Вскоре ему пришлось скрыться, но сторонники обоих первосвященников продолжали нападать друг на друга. Гражданская смута росла и расширялась.

Теперь даже Ясон перестал понимать, на чьей он стороне, однако, упрямо твердил своей растерянной жене:

- Процесс пошел! Все-таки это демократический процесс, не смотря на некоторые издержки. Вот увидишь, как только царь возвратиться из Египта с победой, все придет в норму.

- Скорей бы! Нам так нужна мирная жизнь, - вздохнула Рахиль, и смущенно призналась: - Мне кажется, у нас будет ребенок.

- Ну наконец-то! – заорал Ясон, хватая жену в охапку и пускаясь с ней в торжественный танец по комнате. - Слава Богу! Слава Богу! Воспляшем, как плясал Давид перед ковчегом!

- Погоди! – взмолилась запыхавшаяся Рахиль. - Как же мы его назовем?

Ясон, постоянно перечитывающий историю войн Алекандра Македонского, раздумывал не долго:

- Если будет мальчик, назовем его Антипатром, в честь знаменитого македонского полководца.¹³

- А если девочка – Есфирью, в честь моей любимой иудейской героини.¹⁴

На том и порешили.